БЛЕСК И НИЩЕТА НЕИСТОВОГО ВИССАРИОНА 3

Но мы возвращаемся…

В одной из программных своих статей «Полное собрание сочинений А. Марлинского» (1840) Белинский пишет:

«Общество благоговеет перед Ломоносовым, но больше читает Сумарокова и Хераскова: они понятнее для него, более по плечу ему. Является Державин, и все признают его первым и величайшим русским поэтом, не переставая, впрочем, восхищаться и Сумароковым, и Херасковым, и Петровым. Но у общества есть уже насчет Державина какая-то задушевная мысль, есть к нему какое-то особенное чувство, которое часто находится в прямой противоположности с сознанием: Херасков написал две пребольшущие «героические пиимы» (род, считавшийся венцом поэзии), следственно, Херасков выше Державина, пишущего небольшие пьесы; но со всем тем, от имени Державина веяло каким-то особенным и таинственным значением. В драматической поэзии Княжнин довершает дело Сумарокова и приготовляет обществу – Озерова. Первые два холодно удивляли общество: Озеров трогал и заставлял его плакать сладкими слезами эстетического восторга и умиления, – и потому в нем думали видеть великого гения, а в его сентиментально-реторических трагедиях – торжество поэзии. Явился Жуковский: одни увидели в его поэзии новый мир, и жизни души и сердца, и таинство поэзии, другие талантливого стихотворца, увлекающегося подражанием уродливым образцам эстетического безвкусия немцев и англичан. Батюшков больше Жуковского по плечу, потому что называл себя классиком и подражал великим и малым писателям французской литературы. Но молодое поколение не видело, но чувствовало в нем, как и в Жуковском, уже нечто другое, именно нашел на истинную поэзию. Время невидимо работало. Старики уже начинали надоедать. Мерзляков нанес первый удар Хераскову, и хотя он же восхищался Сумароковым, но сего пииту уже давно не читали, а разве только подсмеивались над ним. Тем не менее такие люди, как Сумароков, Херасков и Петров, достойны уважительного внимания и даже изучения, как лица исторические. Если они не имели ни искры положительного таланта поэзии, они имели несомненное дарование версификаторов – достоинство, теперь ничтожное, но тогда очень важное».

В этой цитате – краткий курс раннего этапа новой русской литературы по Белинскому. Как бы кратко здесь сказано о как бы многом. Именно «как бы», ибо что ни фраза то недомыслие.

Итак: «Общество благоговеет перед Ломоносовым, но больше читает Сумарокова и Хераскова: они понятнее для него, более по плечу ему». – Что это означает? Почему Сумароков и Херасков более по плечу обществу, чем Ломоносов? Неужели их произведения проще, а у Ломоносова сложнее, возвышеннее, парадоксальнее? Чтобы убедиться, что это вовсе не так, достаточно ознакомиться непосредственно с произведениями и сопоставить драматургию Сумарокова и Ломоносова и эпическую поэзию Хераскова и Ломоносова. Вывод явно не в пользу Михайлы Васильевича. Но почему общество благоговеет перед Ломоносовым? Да потому что он первый титан новой русской словесности, а и Сумароков, и Херасков – его последователи. Кроме того, это воистину титан – фигура многогранная – как говорится, и жнец, и певец, и на дуде игрец – вот и благоговеют. И почитание заслуг одного вовсе не требует ниспровержения других.

А вот у Белинского: «Является Державин, и все признают его первым и величайшим русским поэтом, не переставая, впрочем, восхищаться и Сумароковым, и Херасковым, и Петровым. Но у общества есть уже насчет Державина какая-то задушевная мысль…» – Раз признали Державина, значит должны перестать восхищаться Сумароковым, Херасковым и Петровым – не иначе. Или-или – совместить никак нельзя. Если является что-то новое – от старого нужно обязательно отрекаться. Интересно также, что это «все признают», то есть ВСЕ до единого – двух-трёх-десяти мнений быть не может. Вот и выходит, что общество по Белинскому это единое монолитное целое с одним-единственным мнением.

«…от имени Державина веяло каким-то особенным и таинственным значением», – еще одна характерная черта критики Белинского – в качестве довода приводить нечто неопределённое: каким-то, какая-то – то есть неизвестно какая. Но с таким же успехом можно утверждать – а мой личный опыт об этом и говорит – что каким-то особенным и таинственным значением сегодня веет уже не от Державина, а как раз от имени Хераскова, от его творческого наследия. А вот каким именно значением – постараемся выяснить, когда речь пойдёт непосредственно об этом поэте.

Творения Сумарокова и Княжнина холодно удивляли общество, а вот Озеров трогал и заставлял его плакать… – никаких нюансов-полутонов, всё чётко и однозначно – холодно удивляли и горячо трогали – и потому в нем думали видеть великого гения, а в его сентиментально-реторических трагедиях – торжество поэзии. – Не видели, а только думали видеть, и не просто гения, но обязательно великого – а может он был не великим, а маленьким гением?

Торжество поэзии? Почему бы и нет? Торжество поэзии происходит там, где она достигает своей цели. Другое дело, что поэзия бывает разная, для Белинского же существует лишь одна оппозиция – истинная поэзия и ложная: поэзия классицизма (в особенности русского) для него однозначно ложная, а истинность начала появляться когда: «Явился Жуковский: одни увидели в его поэзии новый мир, и жизни души и сердца, и таинство поэзии, другие талантливого стихотворца, увлекающегося подражанием уродливым образцам эстетического безвкусия немцев и англичан. Батюшков больше Жуковского по плечу, потому что называл себя классиком и подражал великим и малым писателям французской литературы. Но молодое поколение не видело, но чувствовало в нем, как и в Жуковском, уже нечто другое, именно нашел на истинную поэзию».

Наконец, общество таки разделилось – уже к нашей радости существует не одно мнение, а одни считали так, другие эдак. Но рано радоваться: это просто время невидимо работало – и общество разделилось всего лишь на молодое поколение и стариков, которые уже начинали надоедать. То есть всё молодое поколение опять-таки отличалось крайним единомыслием и всё сводилось лишь к жёсткой оппозиции нового и старого.

«Тем не менее такие люди, как Сумароков, Херасков и Петров, достойны уважительного внимания и даже изучения, как лица исторические. Если они не имели ни искры положительного таланта поэзии, они имели несомненное дарование версификаторов – достоинство, теперь ничтожное, но тогда очень важное». – Ну хотя бы искру-другую оставил, а то ведь ни искры положительного таланта поэзии! Как бы то ни было, а подобная крайность характеризует не столько объект, сколько субъект, то есть самого говорящего. Свидетельствует о том, что у него нет ни искры понимания всей сложности, неоднозначности, многообразия и парадоксальности искусства вообще и поэзии в частности.   

Наконец, почему дарование версификаторов (то есть умение слагать стихи) – достоинство, теперь ничтожное, но тогда очень важное? Сейчас что ли не требуется такого умения?

 

В статье «Русская литература в 1840 году»

Белинский пишет: «Сумароков имел большое влияние на распространение в полуграмотном обществе охоты к чтению, и его столь же справедливо называют отцом русского театра, как Ломоносова – отцом русской литературы. Сумароков, по положительной бездарности своей, оказал больше вреда, чем пользы зарождавшейся литературе; но нельзя отрицать, что он не оказал некоторых услуг общественной образованности». – О Сумарокове мы скажем ниже, а пока отметим, что выделенная фраза лучше всего применима вовсе не к Александру Петровичу, а к самому Белинскому: по положительной бездарности своей, оказал больше вреда, чем пользы зарождавшейся литературе. Но другой вопрос: как могло случиться, что взгляд одного-единственного недоучки, взгляд – как это видно при объективном разборе – совершенно кривой, стал впоследствии «единственным взглядом всего общества»?

Продолжим же коррекцию нашего литературного зрения. Из той же статьи: «Если у нас еще и доселе существуют люди, которые благоговеют перед именами Сумароковых, Херасковых и Петровых, то еще гораздо больше людей, которые после Жуковского, Батюшкова и Пушкина утратили способность восхищаться даже Державиным и Озеровым… Если толпа расхватала романы гг. Булгарина, Греча, Зотова, это не помешало же таланту Лажечникова быть оцененным по достоинству, хотя Лажечников и не издавал газеты, в которой мог бы хвалить самого себя… Если чуть-чуть не раскупили всего издания сочинений Марлинского, зато теперь трудно найти в какой угодно книжной лавке «Вечеров на хуторе» второго издания, «Арабесок», «Миргорода» и «Ревизора» Гоголя».

Белинский видит и утверждает линейное поступательное развитие – прогресс – три ступени поэзии: низшую (Сумароков, Херасков, Петров), среднюю (Державин, Озеров) и высшую (Жуковский, Батюшков, Пушкин). Спору нет, это три различных вида поэзии, но… какой из этих видов выше, а какой ниже? На наш взгляд, путь от классицизма к предромантизму характеризуется переходом от поэзии мысли к поэзии чувства. Главная особенность нового стиля поэзии – отсутствие четкой мысли, а то и мысли как таковой. Вместо мысли – чувство, эмоции, сладкозвучность. Как сказал Пушкин в письме к Вяземскому (май, 1824): «Твои стихи к Мнимой Красавице (ах, извини: Счастливице) слишком умны. – А поэзия; прости Господи, должна быть глуповата». Как, к примеру, в его юношеском «Городке»:

 

Блажен, кто веселится

В покое, без забот,

С кем втайне Феб дружится

И маленький Эрот;

Блажен, кто на просторе

В укромном уголке

Не думает о горе,

Гуляет в колпаке,

Пьет, ест, когда захочет,

О госте не хлопочет!

Никто, никто ему

Лениться одному

В постеле не мешает;

Захочет – аонид

Толпу к себе сзывает;

Захочет – сладко спит,

На Рифмова склоняясь

И тихо забываясь.

 

Невозможно представить, чтобы такое писали Сумароков, Херасков или Державин. Но говорит ли это о том, что в своих представлениях о поэзии эти поэты находятся ниже? Вовсе нет – а лишь о том, что смысл и цели поэзии они понимали иначе – и ввиду крайней важности этого момента мы к нему ещё вернёмся.

Весьма показательна – в силу её последствий – видится нам и та реплика Белинского, в центре которой находится «талант Лажечникова». Дело в том, что во многом благодаря именно таким утверждениям мы надолго лишились возможности знакомиться с богатейшим литературным наследием Фаддея Булгарина, Николая Греча, Рафаила Зотова. И перечитывая сегодня Белинского, видишь то, что мы утратили – наше литературное многообразие. И его осознание.

И, кстати сказать, знакомясь сегодня с задвинутыми в самый задний ряд, но, к счастью, всё же вынырнувшими из литературного забвения произведениями вышеперечисленных русских литераторов, находишь их гораздо интереснее много раз переиздававшегося Лажечникова.

Что же до Марлинского, то противопоставление его Гоголю в данном контексте – хороший Гоголь / плохой Марлинский – тоже выглядит крайне примитивно, и выводы Белинского говорят лишь о его собственных литературных предпочтениях. Можно сказать, что это два автора совершенно разных литературных пространств и направлений, и если их сравнивать, то вовсе не по белинскому принципу «плохой/хороший», а исходя из тех законов, которые – выражаясь словами Пушкина – ими самими над собой поставлены.

Творчество Бестужева-Марлинского разнообразно, неоднозначно и неравноценно – с населёнными ходульными персонажами повестями «Испытание» и «Лейтенант Белозор» соседствуют такие шедевры как «Фрегат «Надежда»» (это вообще одна из вершин русского романтизма), «Страшное гадание», «Изменник». (А кавказскую повесть «Аммалат-бек» сопоставлять нужно не с Гоголем, а с аналогичным творением Льва Толстого – его поздней повестью «Хаджи Мурат» – может получиться весьма плодотворный критический разбор. Впрочем, это обращение уже не к духу «неистового Виссариона», а к современному читателю и литературоведу). Но интересно, что Белинский хвалит именно самые слабые произведения Марлинского: «По мне, лучшие его повести суть «Испытание» и «Лейтенант Белозор»: в них можно от души полюбоваться его талантом, ибо он в них в своей тарелке» («Литературные мечтания»). – Что это как не лишнее свидетельство крайней субъективности и недалёкости «главного русского критика»?

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о