ФАУСТ НАИЗНАНКУ. часть 1

Хотя история о докторе Фаусте, продавшем душу дьяволу взамен на магические знания и силу, восходит к реальному прототипу, жившему в первой половине XVI века, и к вышедшей в 1587 году народной книге, в пространстве западной культуры «Фауст» – это, прежде всего, драматическая поэма (трагедия) Гёте. По той причине, что именно она является центром данной традиции, да что там – это одно из главных произведений мировой (читай: европейской) литературы. Её символ. Её священное писание (наряду с поэмами Гомера, «Божественной комедией» Данте, пьесами Шекспира и «Дон Кихотом» Сервантеса).
Что же касается непосредственно фаустианской традиции, поэма Гёте здесь действительно в центре, поскольку с одной временной стороны находятся предшественники (разные редакции народной книги, пьеса Кристофера Марло, наброски Лессинга, роман Клингера), а с другой – многочисленные продолжатели фаустианской темы. Причём те, что по времени идут вслед, отталкиваются, большей частью, именно от Гёте, а не от его предшественников. В частности, Пушкин в своей «Сцене из Фауста» (1825):

Мне скучно, бес.
Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел…

Ведь это не что иное, как внедрение в гётевское пространство, и образы использованные стопроцентно гётевские (Мефистофель, Фауст, Гретхен) – не только по именам, но также и по сути.
Интересное исключение из правила составляет роман Валерия Брюсова «Огненный ангел» (1908), где среди героев встречаем интересующую нас парочку: «Вот это – мой друг и покровитель, человек достойнейший и ученейший, доктор философии и медицины, исследователь элементов, Иоганн Фауст, имя, которое вы, быть может, слышали. А я – скромный схоляр, много лет изучающий изнанку вещей, которому излишний пирронизм мешает сделаться хорошим теологом. В детстве звали меня Иоганном Мюллином, но более привычно мне шуточное прозвище Мефистофелес, под которым и прошу меня жаловать».
В чём исключение? Хоть Брюсов и был знатоком Гёте (ему принадлежит один из переводов «Фауста» (сегодня, увы, малодоступный)), но, во-первых, его роман – это стилизация под XVI век, потому естественным для автора было обращение не столько к Гёте, сколько непосредственно к первоисточникам; во-вторых, ещё одним действующим лицом романа, одной из главных его фигур оказывается не кто иной как сам Агриппа Неттесгеймский: « – Как не знать Агриппы? – сказал мне хозяин. – Его всякий мальчишка у нас давно заприметил, и, правду сказать, избегает! Хорошего про него говорят мало, а дурного – много. Рассказывают, что занимается он чернокнижием и знается с Дьяволом…» – Но ведь то же самое говорят о Фаусте. Таким образом, идея двоится. Что это означает, увидим дальше.
Ну и, конечно, «Мастер и Маргарита». Не секрет, что именно поэма Гёте (в также её музыкальное воплощение в опере Гуно) послужила главным толчком для написания этого романа. Ещё в ранней юности воображение будущего писателя поразил Шаляпин в образе Мефистофеля (или наоборот: Мефистофель в подаче Шаляпина) – да так, что спустя много лет возник замысел романа о дьяволе. Он же в принципе и остался главным действующим лицом, о чём свидетельствует уже эпиграф:

…так кто ж ты, наконец?
– Я – часть той силы,
что вечно хочет зла
и вечно совершает благо.
Гёте. Фауст

Связь с Гёте, однако, не ограничивается одним только – пускай и главным – персонажем. По мере воплощения, в замысел плавно вошли – в иных, правда, обличьях, – также и другие герои гётевской поэмы: Фауст, постепенно утративший собственное имя и ставший безымянным мастером, и Маргарита, имя, напротив, сохранившая, зато изменившая содержание. Ну и завершение истории – из того же источника: «Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула? Туда, туда. Там ждет уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят, а скоро они потухнут, потому что вы немедленно встретите рассвет. По этой дороге, мастер, по этой. Прощайте! Мне пора». – Итого, на первый взгляд чисто номинальная связь на поверку оказывается корневой, питательной…

 

Картинки по запросу гете фауст

 

Как вода в решете

Стало быть, центр, некая константа мировой культуры. Однако при внимательном рассмотрении вопроса, при фокусировке на нём зрения обнаруживается сначала брожение, а затем движение, чреватое геотектоническим сдвигом.  Об этом и пойдёт речь.
Но для начала необходимо сказать о субъективном своём восприятии. Вопрос: почему поэма эта никогда – ни в первом прочтении, ни в последнем – по-настоящему не волновала меня, воспринимаясь как объект мировой культуры, но совсем не проникая в душу? В ответ выстраивается следующая логическая цепочка. Если тебя не впечатлило, то кто дурак? Конечно, ты! Почему? Да потому что не может ошибаться «весь мир», включая уйму авторитетов – причём настоящих, а не липовых (достаточно вспомнить всё тех же Пушкина, Булгакова, Брюсова, Пастернака…). И какие тут могут быть сомнения, если это давным-давно утвердившаяся всемирно признанная незыблемая классика, на которой стоит всё здание европейской (а стало быть, и мировой?) культуры?! Логично?
Но что значит незыблемая классика? Нечто застывше-неподвижное, утратившее мобильность. То, чему место в музее – тут можно вспомнить очень хорошую мысль К. Малевича (!) о том, что в музее место мёртвому искусству, – или, точнее будет сказать, умертвлённому.
Закавыка же в нашем случае в том, что дело касается двух понятий, которые незыблемая классика оказывается не в состоянии уяснить. По той причине, что содержатся они в ней, как вода в решете, то есть не держатся, не фиксируются. Эти два понятия – дьявол и магия. Два понятия, на которых строится поэма Гёте, и в которых он оказывается полнейшим профаном, в результате чего два главных персонажа – Фауст и Мефистофель – насквозь фальшивы. И потому на вопрос: почему поэма эта никогда по-настоящему не волновала меня, не проникала в душу? – ответом будет: потому что там нечему проникать – ибо она фальшива в основополагающих своих элементах.
Что сделал Гете? Он сконцентрировал суеверие, придал ему законченную форму, видимость совершенства. Причем законченность и совершенство – воображаемые, созданные возведением в классический ранг. Суть же остаётся неизменно фальшивой и пустой, поскольку в основу заложено самое большое и грубое за всю историю человечества суеверие – то, что называется дьявол. Дьявол как некая верховная личность, которая спит и видит, как бы навредить кому-нибудь и завладеть чьей-то душой. И который сам, либо через своих представителей подписывает договор о купле-продаже человеческой души. И что характерно: положенные в основание поэмы договор с дьяволом и сам образ дьявола в силу своей лже-трансцендентности затмевают сознание читателя до такой степени, что тот утрачивает способность видеть всю остальную ахинею, которой под завязку наполнена как первая, так и вторая часть.

 

Картинки по запросу история доктора фауста народная книга

 

Первоисточник

Как? Неужели ахинея? И это о всеми признанной классике! Что ж, давайте проясним этот момент, для чего копнём глубже, то есть обратимся к непосредственным первоисточникам – тем, которые для написания своей поэмы использовал Гёте. Чтобы таким образом увидеть первоначальную идею в голом виде – без поэтического лоска. Итак, сведения о докторе Фаусте:
«В народе ходят слухи (и это подтверждается в одной старой Лейпцигской хронике), будто однажды, когда погребщикам в Ауэрбаховском винном погребе никак не удавалось выкатить непочатую бочку с вином, знаменитый чернокнижник доктор Фауст сел на нее верхом и силою его чар бочка сама поскакала на улицу». (Из «Лейпцигской хроники» Фогеля).
«Были у него собака и конь, которые, полагаю, были бесами, ибо они могли выполнять все, что угодно. Слыхал я от людей, что собака иной раз оборачивалась слугой и доставляла хозяину еду. Злосчастный погиб ужасной смертью, ибо дьявол удушил его. Тело его все время лежало в гробу ничком, хотя его пять раз поворачивали на спину». (Иоганн Гаст).
«Последний день своей жизни, а было это несколько лет тому назад, этот Иоганнес Фауст провел в одной деревушке княжества Вюртембергского, погруженный в печальные думы. Хозяин спросил о причине такой печали, столь противной его нравам и привычкам (нужно сказать, что Фауст этот был, помимо всего прочего, негоднейшим вертопрахом и вел столь непристойный образ жизни, что не раз его пытались убить за распутство). В ответ он сказал: «Не пугайся нынче ночью». Ровно в полночь дом закачался. Заметив на следующее утро, что Фауст не выходит из отведенной ему комнаты, и подождав до полудня, хозяин собрал людей и отважился войти к гостю. Он нашел его лежащим на полу ничком около постели; так умертвил его дьявол. При жизни его сопровождал пес, под личиной которого скрывался дьявол». (Иоганн Манлиус, со слов Филиппа Меланхтона).
Как видим, налицо всё то, что перекочевало в поэму Гёте: винная тема, представленная погребком в Ауэрбахе; вертопрах и непристойный образ жизни – стало быть, любовная тема, вылившаяся в совращение Маргариты; «пытались убить за распутство» – эпизод с Валентином, братом Маргариты; наконец, дьявольская тема, представленная образом собаки-оборотня. И ввиду важности последнего мотива в поэме Гёте нелишним будет привести ещё несколько свидетельств непосредственно о самом дьяволе – о том, как он представлялся во времена оны:
«Дьявол удивительный мастер: может он творить такие художества, которые кажутся натуральными, так что мы и не знаем. Повествуют о многих чудесах магии, о чем я уже сказал в другом месте… Так и Фауст-маг пожрал в Вене другого мага, которого спустя немного дней нашли в каком-то месте. Дьявол может творить много удивительного. Однако и церковь имеет свои чудеса». (Филипп Меланхтон).
Тут вот что интересно: последнее свидетельство принадлежит не какому-то тёмному крестьянину или бюргеру, Филипп Меланхтон (1497–1560) – немецкий гуманист, теолог и педагог, евангелический реформатор, систематизатор лютеранской теологии, ближайший сподвижник Мартина Лютера. То есть это можно считать верхним уровнем тогдашней церковно-христианской, в частности, лютеранской мысли. А для того чтобы не базировать столь серьёзный вывод на одном всего лишь фрагменте, приведём ещё несколько высказываний из «Застольных бесед» самого Мартина Лютера:
«Зашла речь об обманщиках и об искусстве магии, каким образом сатана ослепляет людей. Много говорилось о Фаусте, который называл черта своим куманьком и говаривал, что если бы я, Мартин Лютер, протянул ему только руку, он бы меня сумел погубить. Но я не хотел его видеть и руку протянул бы ему во имя господа, так что бог был бы моим заступником. Думается мне, немало против меня затевалось всяких чародейств»
«В житиях отцов мы читаем: Однажды сидел один старец и молился. Дьявол же стал преследовать его и поднял такой шум, что показалось старцу, будто слышит он визг и хрюканье целого стада свиней: цо! цо! цо! Этим дьявол думал его напугать и помешать его молитве. Тогда старец заговорил и сказал: «Эй, дьявол, поделом тебе случилось; был бы ты прекрасным ангелом, а теперь ты стал свиньей». Тут сразу же прекратились визг и хрюканье. Ибо дьявол не терпит, когда его поносят».
И ещё одно свидетельство о противостоянии божественного и дьявольского:
«В целях возвеличения лютеранской веры о жене Меланхтона рассказывают такую историю. Однажды пригрозил ей чародей Фауст, что по его слову все колбасы, что были у нее в доме, улетят от нее прочь. Она же, веруя твердо, ответила на это: «Не сомневаюсь, что господь истинный сумеет охранить мои колбасы от чародея Фауста». И, по рассказам лютеран, чары его оказались бессильными перед большой верой этой маленькой женщины». (Иоганнес Насс). (Первоисточники цитируются по книге «Легенда о докторе Фаусте» (М., «Наука», 1978, серия «Литературные памятники»).
Вот это и есть тот первоматериал, который лёг в основу сперва народной книги о докторе Фаусте, а затем и трагедии (драматической поэмы) Гёте. И что это как не россказни и суеверие, одним словом, ахинея?
Но стоп! Гёте ведь выстраивает свой смысл, в корне отличный от первоматериала! Но в том-то и дело, что не в корне, а в ветвях. Он выстраивает своё видение, но при этом в качестве костяка использует приглянувшийся ему первоматериал – историю о докторе Фаусте. Он создаёт свой смысл, но вовсе не избавляется от того смысла, который содержится в первоисточниках. И что в результате получается? «Фауст» Гёте, внутри которого Фауст как таковой – то есть изначальный. Он никуда не делся, не растворился в «Фаусте» Гёте. Почему так получилось?
Потому что автор не понял смысла, заложенного в первоматериал, не внёс светильник знания в тёмный погреб суеверия, не разрешил изначального противоречия и не исправил ошибку. Его же собственный универсализм оказался недостаточно универсальным для того, чтобы в нём растворился изначальный смысл.
Гёте полностью сосредотачивается на своём видении, на своей философии, на выстраивании своего смысла, не понимая смысла и сущности того, что он использует, причём использует как глину – а ведь это не сырой материал, а уже готовые образы! И в результате они оказываются не переваренными.

 

Картинки по запросу история доктора фауста народная книга

 

 

Фауст полученный

Итого, ещё раз: не переваренными, не усвоенными остались те два главных понятия, на которых он решил строить своё здание, – дьявол и магия. И это видно буквально с первых слов (в переводе Пастернака):

Я богословьем овладел,
Над философией корпел,
Юриспруденцию долбил
И медицину изучил.
Однако я при этом всем
Был и остался дураком.

(или согласно Холодковскому)
Я философию постиг,
Я стал юристом, стал врачом…
Увы! с усердьем и трудом
И в богословье я проник, –
И не умней я стал в конце концов,
Чем прежде был… Глупец я из глупцов!

С первых слов вместе со своим альтер эго автор смешивает, изготавливает смесь (микс), – и что получается? Какой голем выходит из миксера?
Благодаря различным комментаторам, мы знаем тот смысл, который в образ главного героя вкладывал автор: Фауст по Гёте – символ всего человечества. Но что видим непосредственно из текста? Кто конкретно этот человек? Ученый? Возникает, однако, вопрос: зачем он всё это изучал? Богословие и философию, допустим, чтобы постигнуть законы мироздания, медицину – понять устройство человека, а юриспруденцию? Вообще-то это чисто прикладная наука – к которой обращаются с тем чтобы пристроиться в жизни. Так же как, например, профессия нотариуса. И для того чтобы стать юристом – как, впрочем, и кем-либо другим, – необходимо особое призвание, подходящий склад характера. Если же он разочаровался на этом поприще, стало быть, занялся просто не своим делом.
Остался дураком? Тут опять вопрос: беда это самих наук, их состояния на то время, – как о том внушают читателю комментаторы Гёте, – или же самого Фауста? Кто он: книжник или практик? Говорится, что его разочаровало чисто книжное знание. Но как можно изучать медицину, не будучи практиком?
Оставшись, однако, дураком, он в то же время весьма преуспел, поскольку подаётся вовсе не как нелюдим-затворник, а как весьма почитаемый учёный, преподаватель, вероятно, врач, пользующийся большим авторитетом в среде местных жителей. Что же выходит? С одной стороны, наш пострел везде поспел, с другой же – остался дураком. Как же он смог заработать всеобщее почтение, если был, исходя из его собственных слов, книжным червём, кабинетным учёным, не способным оживить почерпнутые из книг знания? Что-то не складывается характер, части не держатся целого.
Но и это ещё не всё! Не удовлетворившись ничем из того, что изучал, после юриспруденции решил он вдруг заняться… магией.

И к магии я обратился,
Чтоб дух по зову мне явился
И тайну бытия открыл.
Чтоб я, невежда, без конца
Не корчил больше мудреца,
А понял бы, уединясь,
Вселенной внутреннюю связь,
Постиг все сущее в основе
И не вдавался в суесловье.
(Пастернак)

Вот почему я магии решил
Предаться: жду от духа слов и сил,
Чтоб мне открылись таинства природы,
Чтоб не болтать, трудясь по пустякам,
О том, чего не ведаю я сам,
Чтоб я постиг все действия, все тайны,
Всю мира внутреннюю связь;
Из уст моих чтоб истина лилась,
А не набор речей случайный.
(Холодковский)

Но и с магией оказывается та же самая непонятка. Непонятен смысл этих занятий. Хотя и говорится – постичь мира внутреннюю связь… – но делается это от какой-то безнадеги, хандры, сплина. А ведь такое желание может возникнуть лишь в силу неудержимой жажды знаний, можно сказать, одержимости – состояния прямо противоположного сплину. Человек тогда подобен сжатой пружине, то есть обладает мощнейшей потенцией.  Гётевский же Фауст – с самого начала как разжатая и даже растянутая пружина, нечто безвольное. Но в то же время – находясь в столь расслабленном безвольном состоянии он умудряется вызвать какого-то духа. Ни много ни мало духа земли (потому как духа всего макрокосма решил не беспокоить – из скромности).

Я больше этот знак люблю.
Мне дух земли родней, желанней.
(здесь и далее все цитаты из «Фауста» приведены в переводе Б. Пастернака)

И надо же – дух земли является! Но что это? условность или результат магического опыта? С одной стороны – ничего себе: дух земли! Чтобы вызвать такое, это ведь кем надо быть?! По логике вещей, не просто магом, а великим магом, трижды величайшим! Но… с другой – а что это за дух земли такой? Как это автор себе представляет?… И по зрелому размышлению приходишь к выводу, что это не иначе как аллегория, литературная условность, ходячая (ходульная?) абстракция, к магическому искусству никоим образом не относящаяся.
Но как бы то ни было, а общение с этим духом прерывает некто Вагнер – фигура тоже крайне нелогичная у Гёте, какой-то непонятный приживала… После чего Фауст начинает усиленно рефлектировать:

Не в прахе ли проходит жизнь моя
Средь этих книжных полок, как в неволе?
Не прах ли эти сундуки старья
И эта рвань, изъеденная молью?

Но жалок тот, кто копит мертвый хлам…

Надо же – только что общался с самим Духом Земли – то есть достиг немыслимых глубин… и такая хандра!.. И Фауст, этот неудавшийся учёный, этот несостоявшийся магик – но отметим: неудавшимся, несостоявшимся он является в изначальном построении Гёте, – решается…

Но отчего мой взор к себе так властно
Та склянка привлекает, как магнит?

…ни много ни мало на суицид! Да не похож он вовсе ни на ученого, ни на мага, этот рефлектирующий тип. Нисколько не похож, потому как самое главное качество для мага – как, впрочем, и для учёного – устойчивость.

 

Похожее изображение

 

Фауст оригинальный

А вся беда в том, что Гёте действует не на своём поле: собственное построение он сработал уже поверх готового. Причём из готового он решил взять частности, но придать им другой смысл. Не замечая, как при этом разрушаются связи, утрачивается логика.
Однако все эти связи с логикой тут же восстанавливаются, стоит лишь обратиться к первоисточнику – к «Истории о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике»:
«Так как у Фауста был быстрый ум, склонный и приверженный к науке, то вскоре достиг он того, что ректоры стали его испытывать и экзаменовать на степень магистра и вместе с ним еще 16 магистров, которых всех он превзошел и победил в понятливости, рассуждениях и сметливости. Таким образом, изучив достаточно свой предмет, стал он доктором богословия. При этом была у него дурная, вздорная и высокомерная голова, за что звали его всегда «мудрствующим». Попал он в дурную компанию, кинул святое писание за дверь и под лавку и стал вести безбожную и нечестивую жизнь (как в этой истории дальше будет показано). Поистине справедлива пословица: кто к черту тянется, того ни вернуть, ни спасти нельзя.
Нашел доктор Фауст себе подобных, тех, что пользовались халдейскими, персидскими, арабскими и греческими словами, фигурами, письменами, заклинаниями, волшебством и прочим, как зовут подобные заклятия и колдовство. И подобные занятия суть не что иное, как искусство Дарданово, нигромантия, заклинания, изготовление ядовитых смесей, прорицания, наговоры и как бы еще подобные книги, слова и имена ни назывались. Это полюбилось Фаусту, он стал изучать и исследовать их день и ночь. Не захотел он более называться теологом, стал мирским человеком, именовал себя доктором медицины, стал астрологом и математиком, а чтобы соблюсти пристойность, сделался врачом. Поначалу многим людям он помог своим врачеванием, травами, кореньями, водами, напитками, рецептами и клистирами. При этом был он красноречив и сведущ в божественном писании. Знал он хорошо заповедь Христа: тот, кто волю Господню знает и ее преступает, будет вдвойне наказан. Ибо никто не может служить двум господам зараз. Ибо ты не должен Господа Бога испытывать. Все это развеял он по ветру, выгнал душу свою из дома за дверь, поэтому не должно ему быть прощения».
Как видим, всё становится на свои места, мысль приобретает ясность, образ – совершенную органичность, а последовательность событий – естественность и логичность.

 

Похожее изображение

 

Фауст и Вагнер

То же самое и в случае с Вагнером. Общим местом гётеведения стало противопоставление Фауста и Вагнера. Первый из них как бы устремлён к живому знанию, желает погрузиться в водоворот жизни (быть поближе к народу ;), второй же – законченный книжник и педант. Одним словом, антиподы.
Однако и тут что-то напутано. Во-первых, Фауст и себя считает не сумевшим оживить почерпнутые из книг знания. Получается, что это вовсе и не антиподы, а два книжных червя, отличие которых состоит в том, что один из них удовлетворён таким положением вещей, а другой нет. Во-вторых, упускают из виду статус, в котором пребывает Вагнер, – ведь он не кто иной, как ближайший ученик и помощник Фауста. Тогда вопрос: зачем он взял себе в ученики и помощники собственного антипода?
В результате вместо чёткой в своём антагонизме постановки вопроса, получаем какую-то муть на воде. А возникла эта муть по той же опять-таки причине – из-за неорганичного переноса чужих готовых образов из одного пространства в другое. Ибо весь этот мнимый антагонизм между Фаустом и Вагнером на поверку оказывается искусственным построением Гёте, – в оригинале же всё просто и ясно: «При нем же изо дня в день состоял молодой ученик, его фамулус, отчаянный негодник, по имени Кристоф Вагнер, которому эта затея тоже нравилась, потому что господин тешил его надеждой, что сделает из него многоопытного и ученого мужа; да и без того молодость всегда более склонна к злому, чем к доброму, от этого и он был таков».

 

Картинки по запросу фауст

 

Вопрос о вере

Но вернёмся к тексту трагедии. Итак, рефлектирующий Фауст решает свести счёты с жизнью. При этом в суициде он видит возможность выйти за пределы – это как бы продолжение его жажды знаний, расширение горизонтов познания:

Слетает огненная колесница,
И я готов, расправив шире грудь,
На ней в эфир стрелою устремиться,
К неведомым мирам направить путь.
О, эта высь, о, это просветленье!
Достоин ли ты, червь, так вознестись?
Спиною к солнцу стань без сожаленья,
С земным существованьем распростись,
Набравшись духу, выломай руками
Врата, которых самый вид страшит!

Но тут раздаётся колокольный звон и хоровое пение в честь праздника Воскресения Христова, который и отвлекает Фауста от суицида. Он отвлекается и…. продолжает рефлектировать:

Ликующие звуки торжества,
Зачем вы раздаетесь в этом месте?
Гудите там, где набожность жива,
А здесь вы не найдете благочестья.
Ведь чудо – веры лучшее дитя.
Я не сумею унестись в те сферы,
Откуда радостная весть пришла.

И здесь всплывает очень важный для понимания не только «Фауста», а вообще западной культуры момент. Вопрос восприятия веры. То есть Фауст признаётся в том, что у него нет религиозной веры. Что это в данном случае значит? Что такое вера? Набожность, благочестье, чудо – веры лучшее дитя, – суть то, что составляет основу так называемой детской веры. Вера как у ребёнка – то, что у Блейка подаётся как «Песни невинности»
Что же она собой представляет? В общем, это вера в доброго дедушку, сидящего на облаке и окруженного сонмом порхающих херувимчиков… Когда же человек достигает критического возраста – для которого свойственна критичность мышления, – он, конечно, расстаётся с детской блажью. Отбрасывает за ненужностью то, чему учили на уроках Закона Божьего. По причине крайней степени наивности этого и несоответствии его простейшим законам логики. И тогда говорят, что, мол, вера столкнулась с разумом, на основании чего делают вывод об антагонизме двух этих понятий. (Типичный камень преткновения: если Бог добр и справедлив, то откуда в мире столько зла и несправедливости? как же он это допускает? Если не хочет этому препятствовать, значит, он не добрый и не справедливый бог, а если не может – тогда не всемогущий, и зачем он в таком случае нужен?)
А потом, пройдя весь путь скепсиса и цинизма, человек с ностальгией вспоминает ту добрую чистую невинную детскую веру. Как в данном случае Фауст. Однако…
Однако никакого антагонизма здесь нет… нет пресловутого антагонизма между верой и разумом… а дело всего лишь в неправильном построении. В неестественности, надуманности того, что на церковном языке именуется символом веры. Я, мол, верю в Бога, в его троичность, в Сына Божьего, который был непорочно зачат, жил при Понтийском Пилате, был распят, принял на себя грехи людские, и на третий день воскрес. И ещё верю в церковь Христову…
Но что значит верю? Как, каким образом можно верить в то или иное событие, в ту или иную особу? Что означает этот процесс? Как верю? Какой частью своего существа?
В это ведь невозможно верить сердцем, то есть сущностью своей. Это можно только заучить наизусть и принять в качестве матрицы, не поверяемой ни сердцем, ни разумом. Потому как это вера не в суть, а в формулировку. Произносишь как мантру текст «Символа веры» – и ты уже верующий. Несмотря на то, что совершенно не понимаешь сути этого текста, а стало быть и своей собственной «веры».
Здесь уместно вспомнить знаменитую фразу, которую традиционно связывают с раннехристианским деятелем Тертуллианом:

 

Картинки по запросу тертуллиан

 

Верую, ибо абсурдно

Толкуют, правда, что он, дескать, никогда такого не говорил. Что, мол, в книге «О плоти Христовой» (De Carne Christi) говорится следующее: Сын Божий пригвожден ко кресту; я не стыжусь этого, потому что этого должно стыдиться. Сын Божий и умер; это вполне вероятно, потому что это безумно. Он погребен и воскрес; это достоверно, потому что это невозможно.
Буквально на латыни: Crucifixus est Dei Filius, non pudet, quia pudendum est; et mortuus est Dei Filius, prorsus credibile est, quia ineptum est; et sepultus resurrexit, certum est, quia impossibile.
И объясняют: безумно и невозможно, мол, это для человеческого разума, а поскольку природа христианской религии надчеловечна, и её нельзя постичь разумом, постольку основные её положения выглядят стыдно, безумно и невозможно… но именно эта кажущаяся невозможность и есть показатель истинности.
Что ж, уточнение принято, но вопрос в другом – что не так в сжатом до краткости афоризме: верую, ибо абсурдно? Всё то же самое: надчеловечный смысл христианства для человеческого разума выглядит абсурдно, и потому я в него верую. Так что краткая формулировка ни в коей мере не утратила и не исказила смысла непосредственно сказанных слов.
Смысл тот же – и состоит он не в чём ином как в отключении разума. Раз надчеловечно, и недоступно человеческому пониманию, стало быть, принимай как тебе говорят, заглатывай целиком формулировку и будь как зомби.

(продолжение следует)

 

Олег Качмарский

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о