ФАУСТ НАИЗНАНКУ. часть 2

Необходимость гнозиса

Что можно сказать в противовес? То, что религия – это связь, устанавливающаяся посредством веры, разума, понимания. Всё органично: вера не исключает разума, а разум – веры, они друг друга дополняют, вместе составляя понимание.
И потому требуется не символ веры, не формулировка, а свободное учение, посредством которого человек сущностью своей мог бы приходить к постулируемым идеям и состояниям сопричастности с ними. Путем свободной воли и свободного разумения.
В официальном же христианстве имеет место перемещение предмета веры, её фокусировка со смысла на событие и особу, с идеи на конкретику: Христос как личность, его рождение, распятие и воскресение.
Подумаем: зачем верить в личность или в событие? Что от этого меняется в существе самого человека и его жизни?
Возьмём, к примеру, известный фильм Ф. Ф. Копполы «Крестный отец». Что там видим? Историю семейства Корлеоне, главной – и незыблемой! – святыней которого является что? Церковь (плюс семья)! То есть эти люди, живущие животным эгоизмом – убийством, предательством и тому подобным, как некую высшую ценность принимают символ веры – в данном случае католической. Наглядный пример незыблемой веры в неподвижную формулировку.
Или вот ещё – непосредственно из жизни: ездит человек по храмам и монастырям, считает себя православным, убеждён в этом, ибо принимает все каноны и символ веры, а по жизни… карьерист, приспособленец и эгоист… не действует почему-то его вера на внутреннее его вещество.
А всё дело в том, что вера в событие, в особу – да, именно в Бога как в особу, – это вера в идол, то есть не что иное как идолопоклонство.
Сердцем же, то есть высшим существом своим, можно верить в добро. Это называется совесть – вера как ощущение добра и гармонии. И слова апостола Павла о том, что вера мертва без любви – именно об этом. Потому как совесть, вера в добро – это и есть любовь, милосердие, сострадание, то есть изначальная встроенность верующего во всемирную божественную интегральную гармонию. Это когда сердце человека бьётся в унисон с сердцем всего мира. Что и составляет сущность человека, его высшее Я.
Итого, что значит верить? Тут ведь вся разница в кого – в Живаго или Мертваго?  В Мертваго – это и есть идол, независимо как он будет называться: Ваал (что, кстати, означает именно Бог) или Исус Христос.
Что важно в заповедях, например, в словах «не судите да не судимы будете»? То, что их сказал Бог, Богочеловек? Или то, что они сами по себе содержат в себе истину? Для идолопоклонника с его незыблемой верой в неподвижную формулировку важно первое, ибо на этом уровне разум у него отключён, и потому саму истину как она есть он воспринимать не в состоянии. Он верует в Мертваго (хоть и с пеной у рта будет утверждать обратное). Он говорит: «Не сотвори кумира» – и тут же его сотворяет…
Истина же сама по себе важна для верующего в Живаго – для того, кто верит в любовь как в главный жизненный принцип, и в соответствии с этим живёт. Но поскольку стремление к истине, её постижение требует постоянного развития, второй стороной, поддерживающей и дополняющей веру, является знание, гнозис. То знание, благодаря которому происходит принятие и понимание идеи Бога как абсолютного интегрального принципа. Не самого Бога – ограниченным сознанием непостижимого, – а именно Его идеи, смысла и содержания оной.

 

Картинки по запросу фауст гете

 

Недозревший гностик

Итого ГНОЗИС есть не что иное как вечное познание, вечный поиск истины, то есть вечное богоискательство. Главный же двигатель на этом пути, без чего он просто невозможен, – вера в Живаго (кстати, материалисты назвали этот процесс диалектикой природы, сделав его при этом бездушно-безголовым).
И где-то здесь, в хитросплетении этих идей, находится Гёте вместе со своим и Фаустом как персонажем, и «Фаустом» как целостным концептуальным произведением. Блуждает где-то в лабиринте…
С самого начала он желает познать тайну бытия, вселенной внутреннюю связь, всё сущее в основе… а когда приходит ему мысль о суициде, и он смотрит на склянку с ядом, – он и тогда как будто одержим всё той же жаждой познания – набравшись духу, выломать врата…
Всё, однако, обошлось… к нему является некто Мефистофель, предлагающий исполнить его, казалось бы, сокровенные желания, открыть все тайны бытия… и что же Фауст?.. говорит, что ему уж,  в принципе, ничего не интересно:

В любом наряде буду я по праву
Тоску существованья сознавать.
Я слишком стар, чтоб знать одни забавы,
И слишком юн, чтоб вовсе не желать.
Что даст мне свет, чего я сам не знаю?

Но как-то нехотя они всё-таки что-то сладили, договорились о каких-то услугах… Когда же речь зашла о расплате в жизни тамошней, загробной, этот бывший магик ничтоже сумняшеся отвечает:

Но я к загробной жизни равнодушен.
В тот час, как будет этот свет разрушен,
С тем светом я не заведу родства.
Я сын земли. Отрады и кручины
Испытываю я на ней единой.
В тот горький час, как я ее покину,
Мне всё равно, хоть не расти трава.
И до иного света мне нет дела,
Как тамошние б чувства ни звались,
Не любопытно, где его пределы
И есть ли там, в том царстве, верх и низ.

И это говорит человек ещё день назад мысливший взломать врата, чтобы к неведомым мирам направить путь… Так кто такой Фауст?
С одной стороны он гностик, потому как одержим жаждой познания – так во всяком случае об этом говорят. С другой – разочарованный рефлектирующий тип, Онегин какой-то, всё якобы испробовавший и во всём разочаровавшийся. То есть лишённый жажды познания. Полная противоположность себе же самому.
Так кто же он? Складываем одно с другим и получается… недозревший гностик. Тот самый гомункул, который во второй части вышел из реторты Вагнера и болтается неприкаянный между небом и землей… как Недоносок Баратынского.
Таким недоношенным оказывается на поверку именно Фауст Гёте. Оригинальный же Фауст совсем иной. Как мы уже видели, это не какой-то заблудившийся в собственном существе Онегин – несмотря на то, что в народной о нём книге собраны всевозможные небылицы, сам образ органичен и целен, и – что главное для мага – устойчив.
Но тут требуется пристальный взгляд на сам предмет, составляющий суть данного образа. На предмет его деятельности. Итак…

 

 

Что такое магия?

В этом вопросе существует два совершенно разных подхода, два разных понимания, в результате чего искомый предмет оказывается в двух различных непересекающихся оперативных пространствах. Например, «Молот ведьм» – известное наставление для инквизиторов – это магия (вернее, реакция на неё), и «Путешествие в Икстлан» Карлоса Кастанеды – тоже магия. То бишь при одном подходе имеем в буквальном смысле чёрта рогатого, при другом же – науку об астрале.
А вообще понять это очень просто.
Когда смотрим на каплю воды в микроскоп, видим, что она наполнена множеством существ. Точно так же наполнено и окружающее нас пространство – среда, в которой мы пребываем. Воздух, эфир, астрал… Астрал – это мир тонких энергий, пространство, наполненное энергетическими сущностями, которые в старину именовали элементалами. Вот только невидны они ни в какой микроскоп – как, впрочем, и атом, электрон, квант… По сути магия – это естественная наука, которая прямым ходом ведет к таким штукам как эфир (вспомним Теслу), силовые поля, квантовая физика и многим другим понятиям современной науки. Короче говоря, магия есть не что иное как распознавание и использование астральных сущностей и энергий.
Каким же образом маг может ими управлять? Поскольку человек, его природа, это ведь тоже энергии, стало быть, собственное вещество нужно уметь настраивать на необходимую волну, на волну тех энергий, которые маг желает использовать. Таким образом, вещество человека входит в соприкосновение с астральными энергиями, выходит в астрал (кстати, стёбовое выражение «вышел в астрал» означает по сути то же самое – изменение собственного энергетического состояния с помощью искусственных стимуляторов – алкоголя либо наркотических веществ).

С тем, что среда, в которой пребывает человек, заполнена под завязку, думаю, мало кто будет спорить. А вот трактовка может быть разная. Современный автор Воробьевский, уверен, например, что все эти энергии есть не что иное как бесы. Мысль, кстати, не новая, поскольку именно этим можно объяснить старинный обычай накладывания крестного знамения на зевающий рот – чтобы бес ненароком не залетел. Той же причиной объясняет этот автор такие явления как самоубийство и помешательство – что это, мол, бесы утягивают в преисподнюю. А так как больше всего это характерно для людей творческих, то и вывод напрашивается логичный – о бесовской природе творчества. И как тут не вспомнить хрестоматийное:

Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне…

Бесы повсюду… Читая Воробьевского, как не ужаснуться тому – не иначе как тотальному – забесовлению искусства и науки… да так, что и всю свою немаленькую библиотеку в пору отправить в очистительный инквизиторский огнь…
Но не будем, однако, торопиться с этим действом… потому как всему есть и вполне естественное объяснение. Поскольку энергии бывают разно-частотные, постольку может разниться и человеческое существо. Естество поэта, скажем, Новалиса или там Лермонтова это ведь не то же самое что воспитанная на бескорыстной любви к колбасам жена Меланхтона. Говорят ведь, что есть люди с более тонкой душевной организацией, а есть как гиппопотамы. И вовсе не будет натяжкой если поэтов, вообще людей творческих, душевных, чувствительных мы определим как стихийных магов, медиумов, проводников. Будучи слабо защищенными и получая астральные удары, они быстрее изнашиваются, не выдерживают. Посему самоубийство и помешательство – это тот случай, когда люди надрываются – по аналогии с миром физическим: рвутся сухожилия, лопаются сосуды.

 

Картинки по запросу фауст гете

 

 

Фальшивый книжник

Но совсем другое дело маг – он вполне сознательно становится на этот путь, профессионально принимается за дело. И как же с этим обстоит дело у главного героя трагедии Гёте? Да просто никак.

Мы застаём Фауста неудовлетворенным книжными знаниями. Якобы по магии… и по алхимии… Согласно создаваемому образу, душа его от книг как бы рвётся к жизни:

О месяц, ты меня привык
Встречать среди бумаг и книг
В ночных моих трудах, без сна
В углу у этого окна.
О, если б тут твой бледный лик
В последний раз меня застиг!
О, если бы ты с этих пор
Встречал меня на высях гор,
Где феи с эльфами в тумане
Играют в прятки на поляне!
Там, там росой у входа в грот
Я б смыл учености налет!

Что это значит? Что жизнь и книжное знание суть разные вещи. Он хочет порхать как эльф или бабочка. Вот что такое настоящая жизнь. А знания книжные, то бишь учёность, обременяют.

Но как? Назло своей хандре
Еще я в этой конуре,
Где доступ свету загражден
Цветною росписью окон!
Где запыленные тома
Навалены до потолка;
Где даже утром полутьма
От черной гари ночника;
Где собран в кучу скарб отцов.
Таков твой мир! Твой отчий кров!

Можно, конечно, сделать другое умозаключение: раз неудовлетворен, стало быть, или знания недостаточны, или это не знания вовсе. Но это было бы верно, если бы образ был правдив, органичен. Здесь же имеет место какое-то крайне искусственное разграничение, странное противопоставление, вылезшее на поверхность какой-то дикой неприязнью к книге.
А дело всё в том, что создаваемый образ это вообще не книжник, он просто не знает, что такое книга и что с ней нужно делать – вот что имелось в виду, когда мы говорили о фальшивости этого образа. Он противопоставляется Вагнеру, как бы книжному сухарю, в разговоре с которым изрекает ставшее хрестоматийным:

Пергаменты не утоляют жажды.
Ключ мудрости не на страницах книг.
Кто к тайнам жизни рвется мыслью каждой,
В своей душе находит их родник.

В принципе всё верно. Но это аналогично тому, что ключ не в музыкальном инструменте, и не в музыке, скажем, Глюка или Перголези, а в собственной душе, которая эту музыку способна воспринимать. Это всё понятно, поскольку является прописной истиной, но суть-то дела тут вовсе не в противопоставлении, а наоборот – во взаимодополнении, в слиянии. В настройке антенн собственной души на всеобщую волну, которая может быть заключена как в музыке, так и в книге.

 

Картинки по запросу фауст гете

 

 

То, чего нет у Гёте

Итак, в созданном полуфабрикате, полуобразе нет понимания того, что такое магия. Во-первых, того, что она делится на теоретическую и практическую. И если основой практической её части является жизненная энергия, то основой теоретической – знание, именно книжные знания. Что они значат для мага? А это ни много ни мало прочные основы, чёткие ориентиры, точка опоры. Для того чтобы распознавать природу энергий, ориентироваться в астрале, необходимо первоначальное теоретическое – АБСТРАКТНОЕ – знание.  Именно с этого начинается истинная магия. Как, например, «Иероглифическая монада» (1564) Джона Ди:
«Теорема 1.
Через прямую и круг явилось на свет первое простое изображение и пресуществилось представление вещей, в том числе не существующих и сокрытых под покровами природы.
Теорема 2.
Не следует изображать ни круга без прямой, ни прямой без точки. Соответственно, всё в принципе начинается из точки и монады [единого]. То же, что начинается с дуги круга, сколь бы велика она ни была, не может обойтись без помощи центральной точки».
Или «Оккультная философия» (1533) Генриха Корнелия Агриппы:
«Существует три вида миров, а именно элементарный, небесный и интеллектуальный. Каждый низший мир управляется своим высшим и получает его влияние. Архетип и Верховный Творец сообщает свойства своего всемогущества, открываясь нам в ангелах, небесах, звездах, элементах, в животных, растениях, металлах, камнях, сотворив все эти вещи, чтобы мы ими пользовались. Вот почему маги не без основания верят в то, что мы можем естественно проникать (познавать) по тем же ступеням и по каждому из этих миров до мира самого Архетипа – Производителя всех вещей, который есть первопричина, от которого зависят и происходят вещи. <…>
Что такое магия?
Магия есть возможность, имеющая очень большую власть, полная возвышенных тайн и заключающая в себе глубочайшее знание вещей наиболее секретных: их натуры, их силы, их качества, их действия, их различия и их отношения, благодаря чему она производит свои чудесные эффекты, соединяя и применяя различные свойства существ высших и низших; это – подлинная наука, философия наиболее возвышенная и наиболее таинственная. Одним словом, – совершенство и свершение всех естественных наук, так как вся правильная философия делится на физику, математику и теологию».
Возможна ли магия без книжных знаний? Да, конечно, возможна… но с поправкой, что это будет магия без центральной точки, а стало быть, без опоры и без головы. Это будет безголовая магия, в которой так называемый маг в конце концов отдаётся на съедение тем энергиям, которыми он якобы управлял. По той причине, что главный магический принцип – это равновесие.
Именно на принципе равновесия держится второй основополагающий момент магической науки, понимание которого отсутствует у Гёте. Это разделение магии на белую и чёрную. Уяснить этот момент не представляет никакого труда, ибо он ясен как божий день. Всё зависит от того, каким образом и с какой целью используются астральные энергии. Белая магия основана именно на ЗНАНИИ – на понимании основ миропорядка, законов мироздания и принципа гармонии – равновесия. В чёрной магии основой, точкой опоры становится эгоизм. А так как ничего не возникает из ниоткуда, то есть всё имеет свои меру и число, стало быть, если где-то прибавляется, то где-то убывает. И если астральные энергии используются для приобретения власти, богатства, удовольствий, то это приводит к нарушению равновесия, увеличению дисгармонии. Отчего чёрный маг оказывается заложником того негатива, который образуется в результате его действий, во власти не-божественных, то есть сатанических, дьявольских сил. (Означает это, что за этими силами стоит некий сатана-дьявол? Нет, это означает, что они просто не-божественные, то есть произведённые в нарушение божественной гармонии).
Кто таков оригинальный Фауст? Это человек действия. Тот, кем движет энергия, а не знания. Он не имеет ничего общего с тем рефлектирующем типом, которого находим у Гёте. Напротив, он его антипод. Им движет вовсе не жажда знаний, тем более не поиск истины, а жажда действий, конечно же, эгоистических, то есть жажда власти и наслаждений, что в соединении значит психических наслаждений. И потому он не останавливается, идёт раз навсегда выбранным путём до конца, несмотря ни на что. Вернее, его ведёт раз навсегда заведённый мотор. Таков исторический Фауст, запечатлённый в народной книге И. Шписа, к таким же отчасти шарлатанам, отчасти черным магам относится ряд таинственных личностей разных времён: граф Калиостро, Георгий Гурджиев, Алистер Кроули…
И совсем другое дело «белые маги»: Альберт Великий, Роджер Бэкон, Джон Ди, Парацельс, Агриппа Неттесгеймский, – вот кого надо было брать в качестве прообраза – для того чтобы получилась связная и органичная история о настоящем ученом, которого ведёт неутолимая жажда знания, стремление постичь законы мироздания. Как то сделал, например, Густав Майринк в романе «Ангел Западного окна», центром повествования о герметических знаниях избрав английского натурфилософа XVI – начала XVII веков Джона Ди.

В этой связи обратимся ещё раз к «Огненному ангелу» Валерия Брюсова, о котором мы уже упоминали как об исключении из общего правила: в изображении фигуры доктора Фауста автор отталкивался не от Гёте, а от оригинала. В целом же – исходя из безупречности и чистоты языка, из логичности и занимательности фабулы, из умения автора виртуозно выстроить и оживить романное пространство, из авторской способности к перевоплощению – пресловутого брюсовского протеизма, умения вжиться в различные сущности и воспроизвести далёкие эпохи, из кристальной ясности мысли, – это одно из наиболее совершенных произведений русской литературы. Бездонный кладезь, энциклопедия европейской мысли – знаний и представлений XVI века.
Но, кроме того, произведение это можно воспринимать ещё и как исправление ошибок Гёте, как…

 

 

 

«Фауст» для посвященных

По внимательному прочтению находим целый ряд основополагающих соответствий. Он и она, история любви, включающая и поединок с третьим лицом, и казнь в финале, и главное – взаимоотношения между женским и мужским, представляющие собой захватывающий и непреодолимый поток инь-ян, в котором естественным образом сочетаются противодействие и взаимодействие, гармония и дисгармония, единство и борьба противоположностей.
«…уже чувствовал я, что покинуть Ренату нет у меня сил и что я или приворожен к ней магической силой, или естественно увлечен в тонкие сети матерью любви, Кипридой.
Мужественно взглянув на свое положение, как воин, попавший в опасность, я на этот раз так сказал себе: «Что ж, отдайся этому безумию, если уже ты не можешь преодолеть его, но будь осмотрителен, чтобы не погубить в этой бездне всей своей жизни, а может быть, и чести. Назначь себе заранее сроки и пределы и остерегись переступать их, когда душа будет в огне и ум не в состоянии будет говорить»».
Оживить, внести логику и соразмерность, чтобы из недоделанных (в смысле недодуманных) ходячих абстракций создать органичные реалистические образы, – вот та задача, которую решает Брюсов. Ведь у Гёте не просто абстрактная условность, а – как мы в этом убедились на приведённых примерах – несообразная условность. Искусственное художественное пространство, где вокруг фальшивого Фауста вращаются столь же фальшивые персонажи-сателлиты – недозревшие, недодуманные – в частности, Маргарита.
Вжившись в объект и субъект – воспроизведя историческую эпоху-фон и душевное состояние наблюдателя, – Брюсов исправил по сути все ошибки и несообразности Гёте. Сместив при этом точку наблюдения: рядовой герой наблюдает со стороны, действует начиная с азов, постепенно входя в суть дела – и вместе с собой подводя к ней и читателя.
Описание полёта на шабаш под воздействием галлюциногенной мази, равно как и самого шабаша, – одновременно и необычно-фантастическое, и реалистически-убедительное, даже бытовое, – на мой взгляд, это одно из лучших описаний данного действа в мировой литературе. Из прочитанного мною лишь в демонологическом романе Александра Кондратьева «На берегах Ярыни» шабаш описан столь же развернуто и убедительно. И уж никак нельзя сказать того же о «Вальпургиевой ночи» у Гёте – с присовокуплением совсем уж неуместной «Золотой свадьбы Оберона и Титании».
Воссоздав же два образа – с одной стороны полулегендарного Фауста с напарником его Мефистофелем, с другой – исторического Агриппу, – автор расставил точки над i в вопросе о магии, о её сути и вытекающих в результате разного к ней подхода разновидностях. Интересно, что прояснил ситуацию непосредственно сам Агриппа – поскольку идущий по пути естественного постижения природы вещей главный герой разыскал его, чтобы задать столь интересующий его (и разбираемый нами) вопрос:
«– Magister doctissime! Ведь я не имею никаких притязаний, чтобы вы открывали предо мной сокровенные тайны! Но, будучи одним из соблазненных вашей книгой, я только скромно прошу ответить мне, что же такое магия: истина или заблуждение, наука или нет?
Агриппа вскинул на меня глаза, но я не опустил своих, и, пока наши взоры были сопряжены, испытывал я такое чувство, словно бы, держась за руки, мы оба стояли над пропастью. Одну минуту верилось мне тогда, что Агриппа сейчас скажет мне что-то исключительное и вдохновенное, – но через миг предо мной опять сидел в высоком кресле пожилой ученый, в широком плаще и малиновой шапочке, который, сдержав свое негодование, на мои дерзкие требования ответил мне чуть-чуть недовольным, но строгим и ровным голосом:
– Есть два рода науки, молодой человек. Одна – это та, которую практикуют в наши дни в университетах, которая все предметы рассматривает отдельно, разрывая единый цветок вселенной на части, на корень, стебель, лист, лепесток, и которая, вместо познания, дает силлогизмы и комментарии. В моей книге «О недостоверности познания», стоившей мне многих лет работы, но принесшей мне одни насмешки и обвинения в ереси, выяснено подробно, что называю я псевдонаукой. Адепты ее – псевдофилософы – сделали из грамматики и риторики инструменты для своих ложных выводов, превратили поэзию в ребяческие выдумки, на арифметике основали пустые гадания да музыку, которая развращает и расслабляет, вместо того чтобы укреплять, превратили политику в искусство обманов, а теологией пользуются, как ареной для логомахии, для словесной борьбы безо всякого содержания! Эти-то псевдофилософы исказили и магию, которую древние почитали вершиной человеческого познания, так что в наши дни натуральная магия не более как рецепты отрав, усыпительных напитков, потешных огней и всего подобного, а магия церемониальная – только советы, как войти в сношение с низшими силами духовного мира или как пользоваться ими разбойнически и врасплох. Как не устану я оспаривать и осмеивать ложную науку, так постоянно буду отвергать и ложную магию. Но в человеке все же нет ничего более благородного, как его мысль, и возвышаться силой мысли до созерцания сущностей и самого Бога – это прекраснейшая цель жизни. Надо только помнить, что все в мире устремлено к одному, все обращается вокруг единой точки и через то все связано одно с другим, все в определенных отношениях между собою: звезды, ангелы, люди, звери и травы! Единая душа движет и солнце в его беге вокруг земли, и небесного духа, покорного велению Божию, и мятущегося человека, и простой камень, скатившийся с горы, – лишь в разной степени напряженности проявляется эта душа в разных вещах. Наука, которая рассматривает и изучает эти вселенские отношения, которая устанавливает связь всех вещей и пути, которыми они влияют друг на друга, и есть магия древних. Она ставит себе задачею согласовать слепую жизнь своей души, а по возможности – и других душ, с божественным планом создателя мира, и требует для своего выполнения возвышенной жизни, чистой веры и сильной воли, – ибо нет силы более мощной в нашем мире, чем воля, которая способна совершать и невозможное, и чудеса! Истинная магия есть наука наук, полное воплощение совершеннейшей философии, объяснение всех тайн, полученное в откровениях посвященными разных веков, разных стран и разных народов. Об этой магии, молодой друг, как кажется, вы ничего не знали до сих пор, и, в заключение нашей беседы, я желаю вам обратиться от гаданий и волхвований к истинному источнику познания».

 

Похожее изображение

 

Ключ к наукам

Ну что? Вот он – ключ, соединяющий пространство и время. Одной ногой автор стоит в средневековье, другой – в современности. Да что там ногой?! Мысль его способна охватывать одновременно прошлое и настоящее, находиться над временем. Ведь насколько всё это актуально и сегодня!
«…превратили поэзию в ребяческие выдумки, на арифметике основали пустые гадания да музыку, которая развращает и расслабляет, вместо того чтобы укреплять». – Не о нашем ли времени речь?
Что собой представляет ныне изящная словесность? «Важно не что, а как» – формулировка, приписываемая Набокову – одному из столпов современной литературы (что интересно – как русской, так и американской).
Установка эта работает на разделение. Противопоставление средства и смысла. Самодостаточность средства. Выпадение самого предмета, утрата понимания его важности и значимости, утрата понимания того, что он вообще есть. Утрата СУЩЕГО. В качестве предмета выбирается всё что угодно – дрянь всякая – но зато КАК оно подаётся! Так, как никогда раньше! Не важно что, важно как! Смещение центра тяжести со своего естественного места, перенос его с общего на частное. Изменение направления – не в центр, а от центра. Каждая частность стремится стать центром, освобождаясь при этом от связи с единым центром. Частность становится самодостаточной. По сути это и есть сатанизм: распад целого на частности с утратой связи с центром, дифференциал без интеграла.
Итого, формулировка «Важно не что, а как» ущербна уже в самой своей постановке, поскольку противопоставляет одно другому, то есть разбивает целостность. Причём средство ставится выше самого предмета – уничтожается вертикаль… Но всё исЦЕЛЯЕТСЯ, когда восстанавливается понимание того, что средство – оно конечно важно, но не само по себе, а только в привязке к предмету, в нерасторжимой с ним целостности.
Музыка. Точную характеристику нынешнего её состояния дают слова известного насмешника Фрэнка Заппы: «Говорить о музыке это всё равно, что танцевать об архитектуре». То есть музыку нужно слушать, а говорить о ней, анализировать не имеет смысла. О чём это? Прежде всего, о фрагментарности мышления. Об утрате понимания того, что любая музыка – это всегда о чём-то, что она содержит в себе информацию – и, следовательно, может быть передана вербально. Афоризм же от Заппы есть не что иное как работа на отсечение музыки от единого центра, установка на то, что она сама по себе и находится в пространстве, недоступном для осмысления.
То же и с математикой. Глубоко и прочно находится она ныне на уровне знаков и формул, имеющих значение или как чистая абстракция в головах преподавателей, или же в прикладных инженерных расчетах… но вовсе не в применении к основам мироздания.
В общем же и целом – повсеместное разобщение дисциплин и распад мышления. Даже диссертации сегодня пишутся не для того чтобы сказать новое слово в науке, а просто чтобы продвинуться по карьерной псевдонаучной лестнице.
Интересно, что и в трагедии Гёте говорится о псевдонауках, именно в них-то и разочаровался Фауст, а Мефистофель всячески высмеивает их в известном разговоре со студентом, который завершается ставшей хрестоматийной сентенцией: Теория, мой друг, суха, Но зеленеет жизни древо.
Но таким образом он вовсе не даёт ответа на поставленный вопрос, не разрешает проблему. Что он делает? Рассекает целое на части: теория у него противопоставляется жизни, то есть отделяется от неё. В чём и состоит трагедия Гёте – в том, что он разделяет и не способен соединить. Противопоставляются теория и практика, сухое и влажное, книжное (якобы мёртвое) знание и живое, – и вопрос так и остаётся в подвешенном положении, зависает.
Потому что дело совсем в другом – на что в романе Брюсова указывает Агриппа. Порочность псевдонауки заключается в том, что частное утрачивает связь с единым целым, с Единым Центром. В результате чего происходит обособление наук и утрата ими своей сути. Говоря математическим языком, дифференциация с выходом из-под интегрального купола.

(продолжение следует)

Олег Качмарский

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о