ФАУСТ НАИЗНАНКУ. часть 3

Теологическое раздорожье

 

«…а теологией пользуются, как ареной для логомахии, для словесной борьбы безо всякого содержания!»
Как можно разбирать Гёте, не разбираясь в теологии? Ведь «Фауст» вдоль и поперек пронизан, буквально нашпигован теологическими смыслами! Тем не менее, разбирают – вот только получается, как видим, липа. Посему данное место из монолога Агриппы предоставляет такую возможность – разобраться по существу. И ключевым здесь становится слово «логомахия», что значит словопрение, то есть сражение словесами, жонглирование словами-оболочками без проникновения в суть. То, что всегда составляло основу теологии христианской (в смысле официально-церковной), потому как в отличие, скажем, от индийской базируется она не на перманентном философском постижении, а на догматах, то есть раз навсегда сформулированных определениях, выведенных в область не доступную для постоянного осмысления и переосмысления, для живого знания, гнозиса.
В это пространство, согласно канону, имеет право вступать исключительно высший слой иерархов – на вселенских церковных соборах. Для иных это непозволительно, и догматы таким образом возводятся в символ веры.
Те же, кто по той или иной причине не согласен и формулировки эти отвергает, либо вкладывает в них другое значение, с ходу объявляются еретиками. В официальной церковной трактовке ересь – это ошибка, отступление от канона, а стало быть и от истины, поскольку монополия на обладание истиной принадлежит церкви. По её собственному постановлению, конечно, что тоже входит в символ веры: церковь как единственный обладатель истины.
Таким образом, создаётся нечто неподвижное, замкнувшееся само на себе.
Вот это и есть главная ошибка, корень всей последующей лжи. И здесь же – затуманивающая мозги главная теологическая развилка. В божественную тему вклинивается линия Церкви – и разговор о Боге превращается в разговор о Церкви. Таким образом смешиваются категории неподвижное и подвижное, непостижимое и постижимое.
Ложь появляется, когда из подвижного делают неподвижное. Если догмат, скажем, о Троице действительно относится к сфере трансцендентного, то есть выходящего за пределы понимания (хотя непонятно почему на его трактовку должна быть чья-то монополия?), то разве может таковым быть догмат о Церкви как единственно возможном посреднике между человеком и Богом?
Почему церковь не может относиться к сфере неподвижного и непостижимого? Да потому что состоит из подвижного вещества, то есть из живых земных людей, к каковым относятся и те, кто заседает на вселенских соборах. Она может, конечно, предлагать свои услуги в деле посредничества, но дело совести каждого человека принимать их или не принимать.
Закавыка в том, что если некую Небесную абстрактную Церковь на земле представляет вполне конкретная организация, то она должна соответствовать ей во всём и всегда. Постоянно подтверждать своё достоинство, свою причастность к истине – только в этом случае она может быть надёжным посредником.
Здесь для предотвращения неконтролируемого прорыва плотины соорудим следующую словесно-мысленную дамбу:
Все религиозные учения (а также философские доктрины и научные школы) имеют высший чистый уровень, извращенцев внизу и профанаторов между.

 

Картинки по запросу вселенский собор

 

Запретная зона

 

Но, кроме того, есть ещё ошибки в самом проекте, в данном случае имеется в виду догмат о церкви – о её непогрешимости, – который гласит по сути, что могут ошибаться отдельные служители, но не ошибается церковь.
Однако вот незадача: как отделить церковь от её служителей? И если, например, все служители (или большая их часть) по отдельности ошибаются, то каковы те решения, которые они принимают, собравшись вместе на вселенский собор? ошибочные или истинные? И, наконец, как можно самого себя объявить монопольным владетелем истины? Ведь это то же самое, что схватить Бога за бороду… что есть очевидная ложь, её сгущение, концентрат, в результате чего она плодится в геометрической прогрессии.
Истина же в этом вопросе предельно проста – о чём в своих «Эннеадах» говорит Плотин: «…никто не имеет права воображать, будто бы он один постиг природу Блага, став как бы благоподобным. Ведь претензия на обладание еще никогда не означала действительного обладания. Более того, скорее мудрец усомнится в собственной мудрости, нежели невежда, и, как правило, чем меньше кто-либо имеет прав на претензии, тем охотнее и чаще он их выдвигает».
Концентрат лжи – это много-много лжи, находящейся в сгущённом состоянии и только ждущей возможности проявиться. Следующее её проявление это выведение символа веры за пределы понимания. Если же вершина находится в запретной зоне, то таким же запретным будет и всё с ней связанное, то есть запретна вся связующая вертикаль. На внешнем уровне это приводит к жонглированию словами-оболочками без проникновения в суть – логомахия. А по сути – закупорка кровеносных сосудов, в результате чего получаем… голема, в уста которого вложена бумажка с заклинаниями.
Именно так, он будет кричать «Слава Христу» и убивать, сжигать, грабить… или же говорить о любви к ближнему, при этом выплёскивая из себя предельную нетерпимость к иноверцам и так называемым еретикам… что это, как не полный разрыв между сутью и оболочкой? Таким образом церковное христианство приходит к самоотрицанию. Напомним, что слово «религия» означает не что иное как связь, а точнее – восстановление утраченной связи: человека с Богом. В рассматриваемом же нами случае имеет место нечто прямо противоположное – разрыв связи, её перекрытие.
Защитники говорят, что такое перекрытие, стремление к внутренней неподвижности это защитная реакция церкви, защита от внешней угрозы и, прежде всего, внутреннего разложения – отсюда, мол, такое неприятие ересей. А так, мол, стоит церковь незыблемым монолитом.
Но в реальности видим нечто другое: вместо предполагаемого монолита – постоянное дробление. И на сегодняшний день в пределах христианства существует уже не один десяток церквей, в смысле конфессий, и каждая из них вместе со своими прихожанами убеждена в собственной истинности. Исключительно в собственной: все остальные – еретики. Столкновения и даже простые контакты между ними порождают приступы неприятия и ненависти.

 

Похожее изображение

 

Матричный бог

 

Итак, истина (если она вообще там была?) дробится, и у каждого какой-то её кусок – большой или маленький. Но ни один из этих кусков не является всей истиной в целом, а лишь куском, дробью. И вновь видим процесс дробления и то, как часть претендует на целое. Что это такое? А не что иное как сфера действия аркана под номером 15, который и называется «Дьявол».
Неподвижное в подвижном или подвижное в неподвижном порождает прямую противоположность. Искали Бога – получили дьявола. Насмешка сатаны. «Подвижный в подвижной среде», – таков был девиз капитана Немо. А здесь – неподвижность, помещённая в подвижную среду, в данном случае это и есть ошибка в проекте: создание замкнутого пространства, застывшего, не поддающегося анализу и синтезу, подмена Бога церковью, монополизация Бога. Бог непогрешим, но поскольку он непостижим, то функции его непогрешимости принимает на себя церковь (как будто кто-то её об этом просил! может, сам Бог и просил? в приватной беседе). И так оно получается, что не церковь служит Богу, а Бог служит церкви – свой домашний, церковный бог, на прямой телефонной связи. Очевидно, что это профанация в чистом виде, забвение заповеди о том, что «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит…» (Ин. 3.8).
Посему очевидно, что все так называемые ереси – независимо от того, сколько в них истины и сколько лжи, – в любом случае это результат движения мысли, живого постижения истины, желания дойти и понять… или – исходя из заповеди – это результат дыхания Духа. То, что проветривает пространство.
Но ещё раз: Все религиозные учения (а также философские доктрины и научные школы) имеют высший чистый уровень, извращенцев внизу и профанаторов между. Это к тому, что разбирать нужно не ереси в целом, и не церковников в целом, а конкретного автора, конкретную книгу и даже конкретное изречение, конкретную мысль.
Вот например. «Если предложат выбирать между истиной и Христом, я выберу Христа», – фраза, приписываемая Ф. М. Что же из неё следует? Если Христос – не истина, то кто же тогда он? И не нужно семи пядей во лбу, чтобы понять, что Христос без истины это его противоположность, Антихрист. Но Достоевский, конечно, не состоит из одной этой мысли, по всей видимости, здесь он просто запутался в понятиях.
С другой стороны, поскольку Истина в конфессиональном её проявлении дробится, не лишним будет чётко сформулировать собственное кредо: Я не верю никаким церковным истинам, ни одной из многочисленных христианско-иудейских церквей. А только той истине, которая от Бога, – единой и неделимой.
Таким образом, мы вышли к понятию ключевому в драматической поэме (трагедии) Гёте.

 

Картинки по запросу дьявол 15 аркан

 

Дьявол

 

Да, именно ключевому, потому как главным составляющим сюжета является именно пакт с дьяволом, в первую очередь именно из этого момента вытекает вся популярность «Фауста». Что же означает это понятие вообще и что мы видим конкретно у Гёте?
Для начала забежим немного вперёд и дадим собственное определение. Дьявол – понятие вечно ускользающее. Почему? Потому что дробящееся. Причём дробится он повсюду – и в глубине смысла, и на самой поверхности – дробится как понятие, то есть имеет разные проекции. Есть дьявол народный – чёрт; есть церковный, теологический – ангел низвергнутый, отец лжи; есть дьявол литературный – бунтарь-богоборец; есть философский – отсутствие бога; и есть магический – козёл шабаша. Кроме того, есть иудейский сатан, исламский шайтан (а также Иблис), и что особенно интересно – гностический Иалдабаоф. Наконец, есть множество его имён, и в первую очередь Люцифер, Сатана, Дьявол.
И во всех этих именах-проекциях потому он ускользает, что скрывающиеся за ними понятия… различны. Это вовсе не одно и то же, а нечто совершенно разное! И как тут не запутаться, не упустить путеводную нить, если начинается об одном, а заканчивается о разном.
Посему первое, что в этой связи можно отметить в произведении Гёте, то, что автор путается в этом понятии, смешивая различные его проекции.
В «Прологе на небе» в лице Мефистофеля мы видим кого-то подобного на сатану из книги Иова – верного слугу Господа, который получает задание испытать Фауста (правда, в отличие от ситуации с Иовом непонятно зачем это Господу понадобилось?)
В разговоре о положении дел на Земле с выходом на Фауста он как будто наместник Божий на Земле

Господь

Так на земле все для тебя не так?

Мефистофель
Да, господи, там беспросветный мрак,
И человеку бедному так худо,
Что даже я щажу его покуда.

Господь
Ты знаешь Фауста?

Таким образом, Мефистофеля к Фаусту посылает вовсе не Люцифер (как то было в народной книге и у Марло), а непосредственно сам Господь. И, конечно же, ни о каком христианском дьяволе здесь нет и речи.

Господь
Тогда ко мне являйся без стесненья.
Таким, как ты, я никогда не враг.
Из духов отрицанья ты всех мене
Бывал мне в тягость, плут и весельчак.

<…>

Мефистофель
Как речь его спокойна и мягка!
Мы ладим, отношений с ним не портя,
Прекрасная черта у старика
Так человечно думать и о черте.

Как видим, между Богом и чёртом царит здесь полное согласие. Но дальше – в основном действии – уже совсем другой смысл: речь идёт о пакте с дьяволом, цель которого не иначе как погубление человеческой души. Что совершенно не вяжется с тем, что показано в прологе, поскольку дьявольская сила приобретает здесь уже своё традиционное значение и находится не в согласии с Господом, как в прологе, а в явном с ним противоборстве… или же Бог… согласно Гёте… в сговоре с чёртом?
Как бы то ни было, а на сцену выходит тот же Мефистофель, что и в народной книге. То есть…

 

Похожее изображение

 

Бес в христианском понимании

 

Что же это за понимание? А вот: «Вошел изящный кавалер. Он бледен. В бархатном колете и шелковом плаще, со шпагой. На берете колеблется тонкое петушиное перо… Узнали? Да, это он – Мефистофель. Говорят, столь известным его сделал Гете… А, может быть, наоборот? Может быть, это великий классик стал таковым благодаря демону?» – и далее: «Знаменитый поэт явно приукрасил бесяру. Но самое главное – изобразил его ни больше, ни меньше – служителем Бога. Бог не только терпит, но и утверждает злой замысел Мефистофеля. Он даже сознается в некоторой привязанности к Дьяволу. «К таким как ты, вражды не ведал я»…. Да, Гете как будто выполнил «пиаровскую» акцию. Если предположить, что это так, то ее заказчиком был сам ад…»
Это – из книги «Русский голем. Дьяволиада мировой культуры» современного автора Ю. Воробьевского, автора христианского, ультра-православного. Что свидетельствует о неизменности христианского понимания – каким оно было в XVI веке, во времена доктора Фауста, таким же осталось в XXI-м – поскольку базируется на раз навсегда установленных основах, в данном случае – на неформальном догмате о Дьяволе.
Попробуем сформулировать его в сжатом виде. В христианстве официальном (ортодоксальном) создан образ восставшего ангела – причём восставшего уже там, на небесах – ещё в процессе Творения. И главное: против кого? против самого Бога! – в связи с чем такой образ занимает место не просто противника, мелкого вредителя, а противника могущественного – то есть против Бога можно восстать!
В христианском понимании Дьявол антропоморфен, то есть это однозначно личность – некий чёрный властелин, имеющий собственные интересы и собственную волю. Будучи низвергнутым, он продолжает тотальное противодействие божественным делам и замыслам, улавливая в свои сети грешные человеческие души. Вот и получается, что договор с чёртом, дьяволом – зачем? чтоб навсегда загубить христианскую душу – это и есть главный пункт его текущей деятельности, центральная точка христианского – как церковно-теологического, так и простонародного – понимания этого образа. Именно в таком виде понятие это вошло в общественное сознание, и воплотилось, как архетипический сюжет, в легенде о докторе Фаусте.

 

Картинки по запросу создание химеры

 

Создание химеры

 

И всё здесь вроде логично. Но при внимательном рассмотрении производит, однако, двоякое впечатление – возникает какая-то химеричность, шаткость, несоответствие… как при делении на ноль. Отчего так? Не иначе как из-за стремления придать этому персонажу черты одновременно и ничтожества, и величия.
С одной стороны, даже сами слова «сатана» и «дьявол» норовят писать с маленькой буквы, подчёркивая как бы ничтожность объекта. Ведь ложь и зло, отцом чего согласно христианским представлениям является дьявол, это негатив, отрицание и, стало быть, отрицательная величина, ничто, ничтожество. Химеричность же возникает именно в стремлении создать некий АБСОЛЮТНО ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ образ – ибо как можно совместить абсолютно и отрицательный? В результате низведение в ничто оборачивается своей противоположностью – возвеличиванием. В чём и заключается шаткость христианского построения. С одной стороны, всё в попущении, в воле Божьей, христианство это ведь единобожие, монотеизм. Но при этом роль дьявола оказывается настолько велика, просто огромна, что он становится полюсом, противостоящим самому Богу.

 

Похожее изображение

 

Лишняя деталь

 

А можно ли вообще без него? Вот вопрос! Многие почему-то не понимают, что он совершенно не нужен. Что если идея Бога это есть то, что необходимо, без чего никак нельзя, поскольку это основа основ, первооснова, Единое Целое – как в слове исЦЕЛЕНИЕ – и, стало быть, истинное исцеление есть не что иное как возвращение к целостности, – то дьявол – в противоположность исцелению, целому – распад, болезнь, это сам процесс дробления – процесс, а не личность. Абсурдна сама идея фокусировки этого процесса в личность – это непонимание сущности – вернее НЕ-сущности – отрицательных величин.
Церковно-христианское видение, однако, в корне другое. Догмата о Дьяволе официально как бы не существует, нигде не сказано, что нужно верить в Дьявола, но…
Согласно христианской догматике, именно для того, чтобы победить зло, на Землю, то бишь в этот мир пришёл Христос. А так как зло – это производная от Дьявола, значит победить зло – это победить его самого (в глобальном космическом масштабе). Из чего следует: не будь его, пропадает и смысл этой миссии. Нет Дьявола – нет Христа, потому как в этом случае спасать конкретно не от кого. Не от абстрактного ведь зла! – тут необходимо столкновение личностей, и если убрать одну, то вторая оказывается в подвешенном состоянии.
Вот и получается, что всё зависит от… него. И догмат о нём формально хотя и не существует, но… подразумевается. И не просто подразумевается – фактически он является краеугольным (хотя и в скрытом виде – как и положено для столь скрытной личности ;).
Но закончим мысль: победить зло или Дьявола победить – в чём тут разница? В том, что Дьявол – в церковном понимании это персонифицированное зло. И почему он неуловим (как неуловимый Джо из анекдота)? Почему он повсюду и в то же время нигде? А всё оттого, что зло не может быть персонифицировано. Персонифицированное зло есть не что иное как самый большой обман и самое большое суеверие.
С другой стороны, Христос пришёл для того, чтобы указать путь. Христос это и есть путь – путь истины, путь знания. Указать путь и тем самым разрушить что? Зло? Но что такое зло? А это мрак незнания, царство авидьи, – и пришёл он, чтобы определить разницу между правым и неправым, между истиной и ложью, между добром и злом.
И потому понятию Христос, истинной его сути вовсе не угрожает отсутствие личностного Дьявола, некоего божественного отступника и врага рода человеческого. Напротив, отсутствие персонифицированного зла лишь подчеркивает высшую реальность истинного знания и – с другой стороны – иллюзорность, неистинность зла.

 

Похожее изображение

 

 

Соткался из воздуха

 

Но, оказавшись востребованной, иллюзия начинает действовать. Как в увлекательной истории, известной ныне любому школьнику: «И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида».
Да, именно престранного, и именно из воздуха, то есть из ничего – такова природа данного фантома. Что замечательно показано –  фантомность эта – в романе «Огненный ангел»:
«Мне думается, что каждый, кому довелось быть свидетелем событий необычных и малопонятных, должен оставлять их описание, сделанное искренно и беспристрастно. Но не одно только желание содействовать такому сложному делу, как изучение загадочной власти Дьявола и области ему доступной, побуждает меня предпринять это, лишенное прикрас, повествование о всем удивительном, что пережил я за последние двенадцать месяцев. Меня привлекает также возможность – открыть, на этих страницах, свое сердце, словно в немой исповеди, пред неведомым мне слухом, так как больше не к кому мне обратить свои печальные признания и трудно молчать человеку, испытавшему слишком много…» – И если уже в первых строчках говорится о Дьяволе и его власти, то, надо полагать, что и вся книга о нём? В некотором смысле так и есть… но непосредственно он появляется лишь однажды… да и то в наркотическом сне – козлом на шабаше. В то же время как внутреннее, так и внешнее пространство: сознание героя – человека того времени, а также окружающая его атмосфера, воздух, которым он дышит, – всё заполнено идеей Дьявола. Природа фантома: он повсюду – и в то же время его нет. И в этом смысле книга действительно о нём: о природе иллюзий, поскольку он, персонаж этот, и есть самая большая иллюзия.

О том же христианском фантоме свидетельствует и «Легенда о докторе Фаусте» в изложении Иоганна Шписа. И не один лишь дух Мефостофиль – здесь перед нами, как на параде, проходит вся бесовская братия:
«А Велиал явился к доктору Фаусту в обличье косматого, черного как уголь медведя, только уши его стояли торчком и были, как и морда, огненно-красного цвета. Были у него как снег белые длинные клыки, длинный хвост, локтей около трех, а на шее имел он три раскрытых крыла. Тогда в комнату к доктору Фаусту стали входить духи, один за другим, ибо все вместе они не могли поместиться, а Велиал указывал доктору Фаусту по очереди, кто они были и как звались. Вначале вошло семь именитых духов, как-то Люцифер, доктора Фауста прямой повелитель, которому он продался. Он был ростом с человека, волосат и космат, мастью как рыжая белка, и хвост торчком как у белки. Засим Вельзевул. У того были волосы тельного цвета и голова как у быка с двумя страшными ушами, тоже волосатый и косматый, с двумя большими крыльями, колючими, как чертополох в поле, наполовину белыми, наполовину зелеными, а из-под крыльев огненные языки вырываются; хвост же у него, что у коровы. Астарот, тот явился в образе дракона и так вошел прямо на хвосте. Ног у него не было, хвост окрашен как у ящерицы, брюхо толстое, спереди две короткие лапы, совсем желтые, а брюхо изжелта-белое, спина коричневая, как каштан, на ней острые иглы и щетина в палец длиною, как у ежа. После того вошел Сатана, седой как лунь, косматый. У него была ослиная голова, а хвост кошачий и когти в локоть длиной. Анубис, тот имел собачью голову, черную с белым: на черном – белые крапины, а на белом – черные. Кроме того, у него были ноги и отвислые уши, как у собаки, и был он ростом в четыре локтя. После него вошел Дификанус, высотой с локоть, видом как птица или куропатка, только шея зеленая с переливом. Последний был Дракус – на четырех коротких лапах, желтых и зеленых, сверху коричневый, весь как синее пламя, а хвост красноватый. Эти семеро вместе с Велиалом, который ими хороводил, были, как сказано, расцвечены разными красками. Остальные явились также в образах неразумных зверей – как свиньи, серны, олени, медведи, волки, обезьяны, бобры, буйволы, козлы, вепри, ослы и т. д. и т. п. В таких образах и в такой раскраске явились они к нему, а некоторым из них пришлось остаться за дверьми его покоев».
Надо же, зверинец какой! И как только всё это разместилось в ограниченном пространстве Фаустова жилища?! Не иначе как с выходом в четвёртое измерение, как то было в случае с квартирой Берлиоза. Но более интересно здесь другое: что это за имена, зачем их так много и откуда они взялись? Откуда взялись слова, породившие затем каких-то странных и бессущностных фантомов?

 

Похожее изображение

 

Клипот

 

Начнём по порядку явления их доктору Фаусту:
Велиал (Белиал, Белиар…) – в христианской демонологии это ангел (падший) вражды и разрушения, князь обмана, предводитель тёмных сил и прочая и прочая. Однако всё оказывается гораздо проще и логичнее, если обратиться к значению самого слова. В переводе с иврита «белияал» означает просто «бесполезность» (от «бли» – «без» и «яиль» – «полезный», «польза»), а также «негодность», «бессущностность» (именно так!) в смысле «пустота». Очевидно, что это был эпитет, обозначающий негативные процессы, изнанку жизни, её противоположность, её отсутствие. При переносе же в пространство греческого языка эпитет, то есть прилагательное, свойство вдруг стало именем собственным. Так и родился вышеозначенный ангел.
Так же буквально из воздуха соткался и Люцифер. Смысл этого понятия сегодня более чем однозначный, но ведь в переводе с латыни это слово означает совсем другое: Lucifer – «светоносный», от lux «свет» + fero «несу»; то же самое по-гречески: Эосфор и Фосфор. Иными словами, Утренняя звезда – планета Венера. Спрашивается: и при чём здесь противобог, властелин ада? В самом ведь сочетании названия с тем смыслом, который в него вкладывают ныне, заключён нонсенс – но его предпочитают не замечать, втискивая в прокрустово ложе догмата о Дьяволе, упорствуя тем самым в заблуждении.
Но ещё интереснее происхождение имени Вельзевул. На иврите Бааль-Зевув означает «повелитель мух» или буквально «повелитель летающих вещей». Однако изначальный смысл этого слова гораздо шире. Дело в том, что Бааль, Баал, Ваал, Бэл означает не что иное как… Господь Бог. У различных западно-семитских народов в разные времена так именовался бог-громовержец, бог плодородия, бог войны, бог неба, бог солнца, и, наконец, Творец всего мира. Это же слово – Баал – означало титул, который давался князьям и градоначальникам, и составляющей частью входило в имена царей (напр., Валтасар) и прочей знати (оставшись в истории в имени знаменитого полководца Ганнибала). Посредством же совершенно левой манипуляции ему придали смысл прямо противоположный.
Далее следует Астарот – ещё одна крутая аццкая личность. По страницам книг имя это гуляет, начиная с XV века. 1450-м годом датируется «Мистерия о страстях» французского автора Арнуля Гребана, где Астарот не просто один из подручных Люцифера, а ни много ни мало тот самый змий, который соблазнил праматерь Еву. Зато в иронической рыцарской поэме «Морганте» (1482) флорентийца Луиджи Пульчи вызванный магическим заклинанием из глубин преисподней персонаж с таким же именем проповедует самые что ни на есть церковно-христианские догматы, защищая истинность католической веры.
Не забыли о нём и в новое время. Говорят, что и Булгаков своего сатану Воланда планировал вначале вывести под именем Астарот. А в повести Джеймса Крюса «Тим Талер, или Проданный смех» (1962), являющейся по сути вариацией «Фауста» для детей, сам чёрт-искуситель (барон Трёч) разглагольствует «о Вельзевуле, властителе ада, о демонах Форказе, Астароте и Бегемоте, о ведьмах и о черной магии, о знаменитом волшебнике докторе Фаусте, у которого одно время был слугой известный черт Мефистофель».
Что ж, смысл вполне очевиден: это один из чертей Люциферовой свиты, – хотя не совсем понятно, чем они между собой отличаются? Но…! если копнуть глубже, опять-таки обратив внимание на само слово, то окажется, что ивритское Ашторет соответствует древнегреческому Астарта, арабскому Иштар, персидскому Истар. И это общее для всего Ближнего Востока понимание богини любви и плодородия, олицетворение планеты Венера. Таким образом, видим не что иное как забавную метаморфозу, в результате которой Богиня любви превращается в чёрта-искусителя.
И завершают это демоническое представление – из поименно названных – Сатана, Анубис, Дификанус, Дракус. Двух последних оставим без внимания – наверняка это уже порождение собственно христианской демонологии (Дракус, надо полагать, от дракона). Что же касается Анубиса, то это прямое заимствование из древнеегипетской мифологии – с головой шакала и телом человека, сын Осириса, проводник умерших в загробный мир (интересно, что греки отождествляли его с Гермесом).
И, наконец, Сатана. На иврите слово «сатан» означает «против», в религиозном контексте: то, что против Бога. Именно то, а не тот! то есть сам противный принцип, отрицание, противоположность. Из персонификации же этого принципа возник образ некоего Сатаны как противника Божьего. Некто, способный противиться Богу и даже, как некоторые говорят, затмить его. Затмить Абсолют!
Но в данном случае спрашивается: зачем Сатана, когда уже есть Люцифер и Белиал? Разве это не одно и то же в христианском представлении, носителем которого был и записавший легенду о Фаусте Иоганн Шпис?
Думаю, ответить на этот вопрос можно лишь косвенно. Потому что напрямую очевиден абсурд. Дробление абсурда. Да, именно в этом всё и дело: персонификация отрицательного принципа тут же приводит к его дроблению. Размножению фантомов, не несущих в себе никаких смыслов, а лишь дублирующих друг друга. Стоило персонифицировать само зло как Люцифера, Дьявола, Сатану, как эта персона тут же раздробилась на множество совсем уж непонятных особей. Так в сознании автора и возникла эклектичная процессия неких бесов, состоящая не из наполненных реальным смыслом и содержанием образов, а из совершенно пустых слов-фантомов.

 

Картинки по запросу смешной сатана

 

Неподвижность догмата

 

Надо полагать, что по замыслу автора описание это должно вызывать чувство страха и ужаса… но вот незадача: выглядит довольно комично, не так ли? Или, может, это с высоты многих сотен лет так изменилось мироощущение человека, и то, что когда-то казалось страшным и серьёзным, сегодня воспринимается как смешная тарабарщина?
Отнюдь. Достаточно заглянуть в современные религиозные книги, посмотреть пару-тройку фильмов на данную тему, чтобы убедиться в обратном – в неизменности христианского догмата о Дьяволе, о том, что в Дьявола продолжают верить как в некую высшую реальность, как в могущественную личность с собственными интересами и волей. О чём свидетельствует самый широкий спектр артефактов: от ультра-православных писаний Ю. Воробьевского до таких явлений модерна как фильм Ф. Лоуренса «Константин: Повелитель тьмы» с Киану Ривзом в главной роли, или так называемая «Книга Урантии», в которой на разбираемую нами тему можно прочитать буквально следующее:
«На Урантии о Люцифере почти ничего не было известно, так как он поручил своему первому заместителю, Сатане, представлять его на вашей планете. Сатана являлся членом той же самой первичной группы Ланонандеков, но никогда не был Властелином Системы; он стал активным участником восстания Люцифера. «Дьявол» – это не кто иной, как Калигастия, низложенный Планетарный Князь Урантии, Сын вторичной категории Ланонандеков. В те времена, когда Михаил жил на Урантии во плоти, Люцифер, Сатана и Калигастия объединились в попытке сорвать его посвященческую миссию. Однако их козни потерпели полный провал.
Аваддон возглавлял персонал Калигастии. Он примкнул к восстанию вслед за своим господином и с тех пор действует в качестве главного управляющего урантийских бунтовщиков. Вельзевул был главой неверных промежуточных созданий, объединившихся с силами предателя Калигастии». – И что это как не всё то же дробление пустот-белиалов?

(окончание следует)

Олег Качмарский

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о