ФАУСТ НАИЗНАНКУ. часть 4

 

Сатанинские зигзаги у Гёте

 

В народной книге Мефистофель полностью соответствует его христианской трактовке. Он не сам Люцифер, а представитель всей этой бесовской братии, так сказать, коллективного Люцифера. То же и в пьесе Кристофера Марло, и в поставленном по ней фильме (1967) Ричарда Бёртона с Элизабет Тейлор в роли Елены Троянской и самим Бёртоном в роли Фауста.
Есть ещё замечательный немой фильм Фридриха Вильгельма Мурнау (1926), квинтэссенция всех «Фаустов», где логика и смысл идей и образов доведена до кристально чистого состояния. Но и здесь трактовка однозначна: Мефистофель – это чёрт-искуситель, стремящийся завлечь и погубить.
У Гёте, конечно, такого нет и – в силу его просветительского мировоззрения – быть не может. Старую легенду он пытается наполнить модерным содержанием, собственной философией. В результате, с одной стороны, оказывается вне христианской парадигмы, вернее, стремится выйти из-под её воздействия… но с другой стороны, опять-таки не освобождается от стереотипов, которые использует. Стоило лишь затронуть тему дьявола – как тут же срабатывает христианский рефлекс – это, мол, дьявольщина! (так же как и в случае с Булгаковым) – и автоматически выстраивается всё то христианское представление, о котором мы говорили выше – неподвижность догмата.

Итак, вначале, в прологе мы видим некоего духа отрицанья, который выполняет божественное поручение. Его задание – испытать Фауста. Только и всего.
Но в основном действии перед нами уже другой образ – уже из чисто христианского дуалистического суеверия – традиционный Мефистофель легенды. Бес – вначале мелкий:

Хоть средь чертей я сам не вышел чином,
Найдешь ты пользу в обществе моем.

– становящийся затем самим сатаной, центральной фигурой шабаша в «Вальпургиевой ночи»:

Вступлю в хозяйские права.
Эй, рвань, с дороги свороти
И дайте дьяволу пройти!

– а по смыслу: противником Божьим, искусителем, вредителем и погубителем человеческих душ. Таким как в фильме Мурнау.

Я дух, всегда привыкший отрицать.
И с основаньем: ничего не надо.
Нет в мире вещи, стоящей пощады,
Творенье не годится никуда.
Итак, я то, что ваша мысль связала
С понятьем разрушенья, зла, вреда.
Вот прирожденное мое начало,
Моя среда.

Но в то же время вводится сюда и не совсем христианская (или совсем не христианская?) философия:

Фауст
Ты говоришь, ты – часть, а сам ты весь
Стоишь передо мною здесь?

Мефистофель
Я верен скромной правде. Только спесь
Людская ваша с самомненьем смелым
Себя считает вместо части целым.
Я – части часть, которая была
Когда-то всем и свет произвела.
Свет этот – порожденье тьмы ночной
И отнял место у нее самой.
Он с ней не сладит, как бы ни хотел.
Его удел – поверхность твердых тел.
Он к ним прикован, связан с их судьбой,
Лишь с помощью их может быть собой,
И есть надежда, что, когда тела
Разрушатся, сгорит и он дотла.

Но если не христианская, то какая? И здесь мы выходим на интересную тему под названием:

 

Картинки по запросу гностик

 

Гёте как гностик

 

Итак, исходя из слов Мефистофеля, первичной в процессе всемирного Творения является тьма. Свет же есть её порождение. Таким образом, тьма лежит в сущности мира и конкретных вещей, на глубине, а свет лишь освещает поверхность. Когда наступит конец, свет погибнет вместе с видимостью тел. Но что это за вторичный свет? И кто в таком случае есть тот, что несёт свет?
Слова эти вложены в уста Мефистофеля, однако во многом они соответствуют взглядам самого автора, которые ещё в молодости сформулировал он в своей теории Творения, и много позже зафиксировал в автобиографической работе «Из моей жизни. Поэзия и правда», в 8-й её части (книге). Теория эта настолько интересна и важна для уяснения мировоззрения Гёте, что требует приведения в полном объёме:

«Рассказ о том, что в эти дни трогало, волновало и занимало меня, уже и так достаточно подробен, и все же я должен снова вернуться к сверхчувственным явлениям, которые внушали мне такой интерес, что я положил раз и навсегда составить себе о них более ясное понятие.
Большое влияние на меня оказала случайно попавшая мне в руки замечательная книга, а именно – «История церкви и ересей» Арнольда. Автор ее был не только вдумчивым историком, но и благочестивым, тонко чувствующим человеком. Его убеждения во многом совпадали с моими, но более всего меня порадовало то, что по этому произведению я составил себе выгодное понятие о многих еретиках, которых мне прежде изображали как безумцев и безбожников. Во всех нас заложен дух противоречия и любовь к парадоксам. Я старательно изучал различные мнения, и так как мне не раз приходилось слышать: каждый человек в конце концов имеет, мол, свою собственную религию – то мне показалось вполне естественным сочинить таковую и для себя, что я и сделал с превеликим увлечением. В основе ее лежал неоплатонизм, к которому примешались элементы герметики, мистицизма и кабалистики. Так я построил для себя мир, довольно причудливый и странный.

Я тщился вообразить себе божество, извечно само себя воспроизводящее, но так как воспроизведение немыслимо без многообразия, то это божество неизбежно должно было предстать перед собою как нечто второе, нам ведомое под именем сына божия. Отныне они оба были призваны, продолжая акт воспроизведения, предстать перед собою уже в качестве третьего, столь же неизменного, живого и вечного, каким является целое. На этом круг божества замкнулся, и впредь они уже не могли создавать себе подобных. Однако потребность в воспроизведении не иссякла, и посему было создано еще и четвертое, в котором таилось уже некое противоречие, ибо, подобно триединому божеству, оно было безусловно, но вместе с тем в нем и содержалось, им и ограничивалось. То был Люцифер – ему отныне была передана вся созидательная сила, и от него впредь должно было исходить все остальное бытие. Он тотчас же явил доказательство своей безграничной дееспособности, создав ангелов, – также по своему подобию, независимых, но в нем неизменно содержащихся и им ограниченных. Окруженный величием этого сонма, он позабыл о своем происхождении от всевышних, возомнив, что его первоисточник в нем же и содержится. От этой-то первой великой неблагодарности и произошло все, что представляется нам несовместным с духом и с замыслом божиим. Чем больше Люцифер сосредоточивался в самом себе, тем было хуже ему и всем духам, которых он лишил радости сладостного восхождения к их первоистоку. Так свершилось то, что мы зовем отпадением ангелов. Часть их сплотилась вокруг Люцифера, другая вновь воспарила к своему истоку. Из этой сплоченности всего сотворенного Люцифером и ему повинного произошло то, что мы понимаем под материей, все, что представляем себе тяжелым, твердым и мрачным. Но и материя, если не непосредственно, то все же по прямой линии происходящая от божества, так же безусловна, всесильна и извечна, как ее родитель и прародители. Поскольку же все зло, если простительно так называть его, пошло от Люциферовой односторонности, то вполне понятно, что сотворенному им бытию недоставало лучшей его половины: ибо в нем было все, что может дать концентрация, сплоченность, и не было ничего, что дает экспансия, распространение. Таким образом, довершенное Люцифером творение, пребывая в извечной концентрации, само размололо и уничтожило бы себя вместе с отцом своим Люцифером и посему уже не могло бы посягать на вечность, равную божественной. Элохим некоторое время наблюдали создавшееся положение, решая, что выбрать: дожидаться ли тех эонов, которые очистят поле действия и предоставят им простор для нового творения, или же вмешаться в нынешнее положение вещей и, в силу своей бесконечности, устранить сей изъян мироздания. Они избрали последнее и, напрягши свою волю, в мгновение ока уничтожили зло, каковое было сопряжено с преуспеянием Люцифера. Они одарили бесконечное бытие способностью распространяться и восходить к первоистоку. Необходимый пульс жизни был восстановлен, и сам Люцифер не мог уже избегнуть его воздействия. В эту эпоху появилось то, что мы называем светом, и началось то, что мы привыкли обозначать словом «творение». Но как ни разнообразилось час от часу творение благодаря неиссякающей жизненной силе Элохимов, все еще не было сотворено существо, призванное восстановить изначальную связь с всевышним. И вот был создан человек, во всем сходствующий с божеством, более того – ему подобный, который, однако, именно поэтому вновь оказался в положении Люцифера, то есть одновременно и безусловен и ограничен. А так как это противоречие сказывалось во всех проявлениях его бытия и ясное сознание, равно как постоянная целенаправленность его воли должны были сопровождать все стадии его жизни, то можно было предвидеть, что он будет одновременно самым совершенным и самым несовершенным, счастливейшим и несчастнейшим созданием. Прошло немного времени, и он в точности сыграл роль Люцифера. Покинуть своего благодетеля – высшая форма неблагодарности, и это вторичное отпадение возымело столь же великие последствия, ибо весь сотворенный мир был и есть не что иное, как вечное отпадение и вечный возврат к первоистоку.

Нетрудно усмотреть, что искупление не только предопределено от вечности, но и задумано как вечная необходимость, более того – что таковое должно постоянно обновляться на протяжении всего становления и бытия. И в этом смысле вполне естественно, что божество принимает образ человеческий, заранее им себе уготовленную оболочку, дабы на краткий срок разделить человеческие судьбы и, уподобившись человеку, возвысить радость и умягчить наши горести. История всех религий и философских систем учит нас, что эта великая, необходимая человеку, истина передавалась от поколения к поколению разными народами и в разные времена в причудливых символах и притчах, соответственно ограниченности представлений каждого народа. Но с нас хватит и осознания того, что мы находимся в состоянии, которое как будто и подавляет, как будто и тянет нас книзу – и все же дает нам возможность, даже вменяет нам в долг возвышаться над собою и, стремясь воплотить великие замыслы господни, то заставляет нас уходить в свою сущность, то – через равномерные промежутки времени, – напротив, отрекаться от своей обособленности». (Перевод с немецкого Наталии Манн. М., 1976. Собр. соч. в 10-ти т., т. 3, сс. 295-298).

О чём же говорит этот отрывок? Прежде всего, об отношении Гёте к ереси и к церкви, о его изначальном бунтарстве, о неприятии официальной церкви. О том, что в отличие, например, от Иоганна Шписа и Кристофера Марло – от их «Фаустов», – церковная картинка мира его совершенно не удовлетворяет. О том, что Гёте – это дитя просвещения, антиклерикал. О симпатии к еретикам.
В соответствии с этим он и составил собственную картинку мира. «В основе ее лежал неоплатонизм, к которому примешались элементы герметики, мистицизма и кабалистики», – а это как раз и есть то, что носит название гностицизма.
Само название говорит о том, что главное в нём гнозис, то есть знание. Но не просто знание обо всём и ни о чём, а конкретно о смысле мира, творении, падении и спасении. Корневой же его момент заключается в тезисе, условно говоря, о двух творцах – верхнем и нижнем. Об истинном Боге и ложном демиурге. И о ключевой ошибке в процессе творения. Вот это место, согласно найденному в Наг-Хаммади «Апокрифу Иоанна»:

«Софиа же Эпинойа, будучи эоном, произвела мысль своею мыслью (в согласии) с размышлением незримого Духа и предвидением. Она захотела открыть в себе самой образ без воли Духа – он не одобрил – и без своего сотоварища, без его мысли. И хотя лик ее мужественности не одобрил и она не нашла своего согласия и задумала без воли Духа и знания своего согласия, она вывела это наружу.

И из-за непобедимой силы, которая есть в ней, ее мысль не осталась бесплодной, и открылся в ней труд несовершенный и отличавшийся от ее вида, ибо она создала это без своего сотоварища, И было это неподобным образу его матери, ибо было это другой формы. Когда же она увидела свою волю, это приняло вид несообразный – змея с мордой льва. Его глаза были подобны сверкающим огням молний. Она отбросила его от себя, за пределы этих мест, дабы никто из бессмертных не увидел его, ибо она создала его в незнании. И она окружила его светлым облаком и поместила трон в середине облака, дабы никто не увидел его, кроме святого Духа, который зовется матерью живых. И она назвала его именем Иалтабаоф.

Это первый архонт, который взял большую силу от своей матери. И он удалился от нее и двинулся прочь от мест, где был рожден. Он стал сильным и создал для себя другие эоны в пламени светлого огня, где он пребывает поныне. И он соединился со своим безумием, которое есть в нем, и породил власти для себя. Первая же – имя ее Афоф, которую поколения называют […]. Вторая – Хармас, что означает око ревности. Третья – Калила-Умбри. Четвертая – Иабель. Пятая – Адонаиу, которая зовется Саваоф. Шестая – Каин, кого поколения людские называют Солнцем. Седьмая – Авель. Восьмая – Абризена. Девятая – Иобель. Десятая – Армупиэль. Одиннадцатая – Мелхеир-Адонеин. Двенадцатая – Белиас, кто над бездной преисподней. И поставил он семь царей – соответственно тверди небесной – над семью небесами и пять – над бездной ада, так что они могли царствовать. И он отделил им от своего огня, но не дал от силы света, которую взял от своей матери, ибо он – тьма незнания. И когда свет смешался с тьмой, он побудил тьму светить. А когда тьма смешалась со светом, она затемнила свет и стала ни светом, ни тьмой, но стала больной. Итак, у архонта, который болен, три имени. Первое имя – Иалтабаоф, второе – Сакляс, третье – Самаэль. Он нечестив в своем безумии, которое есть в нем. Ибо он сказал: «Я – Бог, и нет другого бога, кроме меня», – не зная о своей силе, о месте, откуда он произошел».

Место это – не что иное как средоточие гностицизма. В корне меняющее… матрицу, просто разрывающее её в клочья.
Здесь содержится ответ на вопрос: каким образом пребывающий во благости Бог мог создать мир, лежащий во зле? Или, иными словами, как совершенный Творец мог создать столь несовершенное творение? Ответ: процесс творения был многоуровневым и между совершенным и несовершенным есть посредники. Мир, созданный при посредничестве, содержит в себе черты как лежащей в основе высшей совершенной первичной идеи, так и несовершенной, утратившей целостность, дуальной природы посредников.
Можно сказать, что имело место внутреннее перво-творение и внешнее второ-творение. И дальнейшее развитие происходит по двум направлениям: вертикаль означает возврат к первоистоку, горизонталь – растекание вширь.
Ошибку в процессе творения Гёте называет неким противоречием, которое таилось в четвёртом (после троицы). А это и есть Люцифер, которому была передана созидательная сила, в результате чего он и стал творцом. Вот только оторвался при этом от первоисточника, возомнив таковым самого себя, в результате чего созданный им мир оказался ложным, то есть лежащим во лжи и во зле.
Таким образом, согласно Гёте, получается, что Люцифер – это и есть ложный демиург гностиков. Нижний бог – тот, кто находится наПРОТИВ Вышнего – то бишь сатана. Матричный бог – творец клетки, структуры, которая привязывает к нижнему, то есть материальному, временному, иллюзорному миру. Князь мира сего.

 

Похожее изображение

 

Прояснение и примирение

 

Гностики – это точка напряжения. С одной стороны, неизжитый до сих пор конфликт с ортодоксальным христианством. Да он и не может быть изжит, поскольку внешне-ортодоксальная церковь видит в гностицизме смертельную для себя опасность. Согласно гностикам, ортодоксия служит именно Демиургу, то есть сатане, ибо то, что связано с политикой, с внешней властью, с понятиями сугубо горизонтальными, априори не может быть мистическим, то есть вертикальным, соединяющим с истинным идеальным Творцом. В этом состоит разрыв гностиков с матрицей: сперва с иудейским внешним законом, а затем и с христианской ортодоксией.
Чем опасны гностики? Тем, что предметом познания они сделали ни много ни мало сам процесс творения. А что им в противоположность сделали ортодоксы? Процесс творения они вывели за пределы понимания – в неподвижный символ веры. При этом зафиксировав в качестве догмата о дьяволе собственную интерпретацию восстания на Небесах и низвержения сатаны Люцифера во ад (что в классическом виде изобразил Джон Мильтон в поэме «Потерянный рай»).
(Для правильного понимания гностиков рекомендую две книги: Юрий Николаев (Юлия Данзас) «В поисках божества. Очерки истории гностицизма» и Тобиас Чёртон (Чатон, Churton) «Гностическая философия. От древней Персии до наших дней»).
С другой стороны, неприятие их идей нехристианскими религиозными философами, в частности, неоплатоником Плотином в его трактате «Против гностиков»:
«Те, которые осуждают устройство космоса, сами до конца не осознают, что делают и куда ведет их подобная наглость. Они не понимают, что существует естественный порядок нисхождения от первых, высших субстанций последовательно до самых последних и низших. Таков же и обратный путь – путь восхождения».
Иными словами, Плотин в принципе против такого понятия, как ошибка в творении, или как восстание на небесах. Абсурдной для него является сама мысль, что Божественная программа может дать сбой. По его мнению, в Божественном плане не может быть столь негативного напряжения, ведущего к разрыву, то есть к ошибке. Не может, потому как Идеал не предусматривает этого по своей идеальной природе. Нет напряжения в идеале: поэтому его не может быть на Небесах.
(Путь созерцания, абсолютное спокойствие, что для меня ассоциируется, прежде всего, с даосизмом. И ещё одна параллель: буддизм – там вообще нет понятия Бога, тем более разделенного, что устраняет вышнюю напряжённость. Зато там есть путь освобождения. От чего освобождения? как раз от разделенного состояния. То есть всё то же возвращение к первоистоку, к целостности).
Примирение находим у Владимира Шмакова – в «Великих арканах Таро». Аркан 7 называется «Колесница Гермеса» – это и есть не что иное как «падение Люцифера». Правда, Люцифер это случайно подвернувшееся название. Раньше это слово означало всего лишь планету Венера, у римлян было мужское имя Люцифер, в IV веке был даже христианский епископ по имени Люцифер Налаританский. Поэтому гностики не могли употреблять этого имени.
С легкой руки Иеронима – переводчика Библии на латынь – Люцифер появился у Исайи – и пошло-поехало… И поскольку в философском гнозисе есть такое понятие, связанное с процессом творения, идея падения, космической ошибки – вот это имя и пришлось ко двору, нашло своё место.
Что же оно в таком случае означает? Согласно смыслу 7-го аркана, Люцифер – это ниспадение в материю, идея Творения, то есть проявление феноменального, конкретного, тварного, материального мира. Карл Густав Юнг сформулировал это так: «Меркурий есть миром ставший Логос». Меркурий же (он же Гермес) имеет две ипостаси, два вектора – вниз и вверх. Ниспадение в материю (Люцифер) и возвращение к первоистоку (Христос). Одна божественная вертикаль. Или как там у Гёте? «вечное отпадение и вечный возврат к первоистоку».

 

Похожее изображение

 

Возвращаясь к «Фаусту»

 

…Но всё это – в сформулированном в молодости неком умозрительном гностическом построении. А что же в «Фаусте»? Насколько это, писавшееся всю жизнь, произведение соответствует поиску гнозиса? И надо признать, что какие-то отголоски здесь тоже есть, как, например, чисто гностическая формулировка в следующих словах Фауста:

Я проклинаю ложь без меры
И изворотливость без дна,
С какою тело, как в пещеру,
У нас душа заключена.

А вот как эта же мысль сформулирована у Т. Чатона: «Потенциально люди – существа света, но заключены в оболочку, и подобно богам, живущим внутри, они обладают бессмертием и искрой гносиса». Но вот незадача: гностик из Фауста никак не получается, так как даёт о себе знать программа из традиционной легенды, причём в самом низменном варианте:

Фауст
Я на познанье ставлю крест.
Чуть вспомню книги – злоба ест.
Отныне с головой нырну
В страстей клокочущих горнило,
Со всей безудержностью пыла
В пучину их, на глубину!

Его подначивает Мефистофель:

Со всех приманок снят запрет.
Но, жаждой радостей терзаем,
Срывая удовольствий цвет,
Не будь застенчивым кисляем,
Рви их смелее, – мой совет.

Как видим, этот персонаж выступает здесь в роли банального искусителя-погубителя, и следующие его слова полностью соответствуют чёрту из балаганного представления о докторе Фаусте:

Мощь человека, разум презирай,
Который более тебе не дорог!
Дай ослепленью лжи зайти за край,
И ты в моих руках без отговорок!
Нрав дан ему отчаянный и страстный.
Во всем он любит бешенство, размах.
От радостей земли он ежечасно
Срывается куда-то впопыхах.
Я жизнь изведать дам ему в избытке,
И в грязь втопчу, и тиной оплету.
Он у меня пройдет всю жуть, все пытки,
Всю грязь ничтожества, всю пустоту!
Он будет пить – и вдоволь не напьется,
Он будет есть – и он не станет сыт,
И если бы он не был черту сбыт,
Он все равно пропал и не спасется.

Согласно той же балаганной программе, Фауст подписывает договор и… как и обещал – с головой ныряет в пучину страстей, а попросту говоря, начинает свинячить.
Впрочем, у Гёте всё это остаётся за кадром. Слова об отчаянном нраве остаются всего лишь словами, гётевский же Фауст производит впечатление именно «кисляя». А «бешенство и размах», которые он якобы любит, остаются там, откуда они и были взяты, – в первоисточнике: «Когда доктор Фауст увидел, что срок его договора день ото дня подходит к концу, начал он вести свинскую и эпикурейскую жизнь и призвал к себе семь дьявольских суккубов, с которыми со всеми совокуплялся, и каждый из них являлся ему в другом женском образе, такой красы, что нельзя сказать. После этого ездил он во многие государства вместе со своим духом, желая видеть всех что ни на есть женщин. Семерых из них он совратил: двух нидерландок, одну венгерку, одну англичанку, двух швабок и одну француженку, которые были украшением своих стран. С этими дьявольскими женами предавался он непотребству до самой своей кончины».
У Гете же вместо столь ядрёного концентрата всего лишь отдельные фрагменты: винный погребок, омоложение у ведьмы, история с совращением и погублением Маргариты, бесовский шабаш, – а в целом – поскольку идея плавает, – получается некая жиденькая похлёбка, с отсутствием фактуры, то бишь прочной основы и связующей субстанции.

 

Картинки по запросу фауст сокуров

 

«Фауст» Сокурова

 

Что интересно. Фактуру для гётевского «Фауста» в своём недавнем фильме попробовал воссоздать А. Сокуров. Дать фон – реалистический, вязкий. И это у него действительно получилось. Вот только всё остальное растворилось в нём. Никаких «существ света», да и света как такового, – осталась одна лишь серая субстанция, в которой вместо какого-либо смысла – его отсутствие… Впрочем, что-то всё же осталось, и это что-то озвучивает здесь Вагнер: «добра нет, а зло есть…», – пожалуй, это и есть главный смысл нового прочтения «Фауста».
Сокуров просто опустил Гёте, с уровня мистерии сведя до обыденности, причём беспросветной. Что называется, поймал на противоходе, поскольку совершил действие, прямо противоположное тому, что некогда попытался сделать сам Иоганн Вольфганг. Дело в том, что Гете попытался создать мистерию. Человеческую. Его задачей было основанный на темноте, на суеверии банальный сюжет поднять на уровень действа великого всечеловеческого, выходящего в бесконечность. В открытый космос. Темноту пронзить светом.
Сокурову противодействие удалось. А удалось ли Гёте действие? Опустить ведь неизмеримо легче, чем поднять.
Удалось ли? Согласно тому положению в литературе, которого он достиг, более чем удалось. Но это согласно положению, наш же непредвзятый разбор показывает другое. А именно: недозревший гнозис… плохо сбитую табуретку… неорганичность, несовпадение первоматериала и собственного творчества… Одним словом, запутался… смешал новое со старым… При этом старое не стало новым, а новое не стало настоящим… Потому как не попал в архетипы, образы получились фальшивыми. Все.

 

Картинки по запросу фауст мурнау

 

Нонсенс

 

Но… в чем главная причина неудачи? А в том, что поднять заложенную в сюжет о Фаусте изначальную идею – а именно договор с дьяволом – невозможно по сути.
Есть, конечно, пример Мурнау. Говорится, что фильм поставлен по мотивам народной легенды, а также пьесам Гёте и Марло, то есть это квинтэссенция темы. Но у Мурнау изображается не плавающий идейно невнятный Мефистофель, а вполне классический концентрированный христианский дьявол – злобный, коварный, который с помощью хитрости соблазняет Фауста молодостью и любовью. Но перед силой любви в конце концов и сам оказывается бессильным. Любви настоящей, не банальной, ведь Фауст вновь становится стариком.
В чём отличие Мурнау от Гёте? В том, что один сгустил первоидею, выкристаллизовал её, а второй, напротив, размыл, пытаясь вдохнуть в неё принципиально новое содержание, поднять до уровня всеобъемлющей космической мистерии. Просвещение и материализм при этом скрестил с церковно-христианскими представлениями.
Но почему это невозможно сделать? Потому что данное суеверие – договор с дьяволом, продажа души дьяволу – есть не просто ложь, а ложь в квадрате. Это заложенный в основу нонсенс, ошибка.
Из нашего исследования следует, что Люцифер – это некая абстрактная идея, соответствующая 7-му аркану и означающая ниспадение в материю, согласно гностикам, ошибку в процессе Творения; сатана – это безличный принцип противоположности и отрицания; а дьявол – безличный процесс дробления, утрата целостности. И как можно подписать с ними договор? С арканом, принципом и процессом!
Это можно воспринимать как символический момент, как метафору, но не как конкретное событие. И главное: это не может быть реальным положительным актом. Теоретически такой акт может быть только отрицательным, то есть находиться в минус-пространстве, где нет и быть не может каких-либо договороспособных личностей, а предполагается лишь нечто отрицательное, убывающее. То, чего нет.
Но и с другой стороны: нельзя продать то, что тебе не принадлежит, а именно душу. Ведь что такое душа? Божественная монада, внутреннее Я, которое находится в сущности человека, в его глубинах, недрах, в частично проявлённом, а то и вообще не проявлённом состоянии. То, что связывает человека со Всевышним, то есть Единым Целым. Будучи проявленным, оно соединяется с Единым, Им же и становясь. Эта идея заложена в формулировку: Атман есть Брахман. То есть душа это не что иное как сущность – индивидуальность – индивидуальная монада – Атман (ЦЕЛОЕ – ис-Целённое).
В непроявлённом или частично проявлённом состоянии она скрыта за внешним «я», за личностью, за эго. У внешнего «я» есть выбор: в жизни своей работать или на свой собственный эгоизм, или на раскрытие божественной сущности. Так как эгоизм ведёт к полному обособлению, то, стало быть, это и есть путь дьявола (дьявол как процесс, а не личность!). И соответственно: если личность работает на раскрытие сущности, то это путь Бога. Если личность идёт не божественным, а дьявольским путём, путём эгоизма, незнания, то в конце концов она прекращает своё существование, а божественный Атман, сущность человека, так и остаётся непроявлённым.
А теперь задумаемся: как может быть продан дьяволу принадлежащий Богу, то есть Единому Целому, Атман – та божественная монада, которая, по сути, и есть сам Бог? Душа не может достаться сатане, поскольку принадлежит Единому. Личность не может продать то, что ей не принадлежит, что ей в данном случае совершенно недоступно. Вот и получается двойная ложь: продажа того, что тебе не принадлежит (1), тому, кого не существует (2).

 

Картинки по запросу franz xaver simm faust

 

Так что же такое «Фауст» Гёте?

 

Вот что находим по этому поводу в книге записного гётеведа А. Аникста ««Фауст» Гете. Литературный комментарий» (М., «Просвещение», 1979).
С. 3, первые слова книги: ««Фауст» Гете – одно из тех выдающихся художественных произведений, которые, доставляя высокое эстетическое наслаждение, одновременно открывают много важного о жизни».
С. 4: «Гете – титан, стоящий вровень с величайшими художественными гениями, поэт всемирного значения, самым великим творением которого является «Фауст». «Фауст» есть величайшее создание поэтического духа».
С. 5: «Перед нами великое художественное творение (понизил рангом – от «величайшего» до «великого» ;. – О. К.). Подлинное понимание «Фауста» едва ли доступно человеку, далекому от культуры или находящемуся на ее самых первых ступенях. Одного умения читать недостаточно для постижения такого глубокого творения».
С. 18: «Читая «Фауста», мы прежде всего ощущаем огромную личность самого Гете. Только человек такой гигантской души, сам равный величайшим титанам истории и легенды, мог создать образы Фауста, Мефистофеля, Маргариты».
А вот уже с последних страниц. С. 208: «Финал трагедии написан с огромной драматической силой и может быть поставлен в один ряд с творениями величайших трагиков мира».
С. 214: ««Фауст» – произведение колоссальной, поистине титанической силы».
С. 215: «Гете создал такой живой образ, что Фауст обрел самостоятельность, как бы выйдя за пределы произведения. Он стал символом человечества, воплощением его беспокойного стремления к деятельности и познанию».
С. 223: «Гибель Гретхен – трагедия не только для нее, но и для Фауста. Он любил ее всеми силами души…» – вот уж не верю, как говорил известный наш режиссёр ;. Так же как и в следующее утверждение.
С. 225: «…Герои трагедий незаурядны, обладают могучей волей, находятся под влиянием большой страсти, движимы великой идеей. Таков, как мы знаем, Фауст… Благородство его натуры не подлежит сомнению, как и возвышенность его стремлений».
И ещё одна цитата. С. 26: «Знал ли Гете, что его «Фауст» станет светской библией, книгой высокой мудрости, энциклопедией мысли и страсти, в которой будут видеть откровение в жизни?»
Исходя из чего мы делаем свой вывод. «Фауст» Гёте – это не что иное как объект культа, и Аникст – служитель этого культа. То, что он пишет, не есть анализ, но – апология, славословия. По сути имеем дело с заменителем религии: искусство как религия. В основании же этого культа лежит ренессансный и просвещенческий гуманизм, со своим священным писанием, с мощным эгрегором, под воздействие которого подпадают даже и великие умы (а иногда и величайшие ; ).
Но чтобы проверить эгрегор на истинность, нужно выйти из-под его воздействия. Что мы и сделали. И что обнаружили? Прямую противоположность тому, что утверждают служители культа.
Разбирая «Пролог на небе», Аникст пишет:
«Гете действительно воспользовался фигурами из христианской религиозной мифологии. Далее он введет во второй части «Фауста» также образы античной мифологии, и это отнюдь не будет означать, что автор верит в богов Древней Греции. Не является данью религии и «Пролог на небе». <…>
Все происходящее в «Фаусте», говоря философским языком, действительно, но это – действительность искусства, более того, сознательного, рефлектирующего творчества, требующего такой же настроенности от воспринимающего. Читателю, усвоившему это, нет необходимости доказывать, что архангелы «Пролога на небе» имеют довольно отдаленное отношение к понятиям христианской религии. И еще меньшее отношение к ней имеет господь, как он выведен Гете.
В нем нет ничего ни от грозного Ягве, ни от величественного Саваофа. Бог у Гете не похож и на всемогущего повелителя вселенной, которого изобразил Мильтон в поэме «Потерянный рай» или Клопшток в своей «Мессиаде». У Гете он очень домашний добродушный старичок. Даже не верится, что он творец вселенной, которому возносят хвалу архангелы».
Впрочем, это вполне понятно, что Аниксту не верится ;, поскольку для Аникста сам Гете – Бог, создатель вселенной, в которой он живёт.
А что для Гёте? Наш ответ: Гёте – гностик, выхолощенный «просвещением». (И это не ярлык, но попытка определить и уяснить суть явления).
В его «Фаусте» нет не то чтобы веры в Бога – «верую, ибо абсурдно», – а понимания идеи Бога. Взамен он пытается выстроить живой якобы космос. Вторую часть писал до конца жизни, стремился внести туда всю свою натурфилософию, которая так и не дозрела.
Это уже и не «Фауст» вовсе, а какое-то собственное видение не мира вообще, а культуры – от античных образов до Байрона в образе прекрасного юноши Эвфориона, сына Фауста и Елены. Акт 2: погружение в античный мифологический поэтический космос и даже хаос (Фалес, Анаксагор, Нерей, Протей, сирены, ламии, нереиды и тритоны….), в котором теряются, совершенно растворяются главные герои – что Фауст, что Мефистофель. Здесь они совершенно условны, какие-то абстракции, полностью лишённые конкретных форм и характеров. Первый – абстракция человека вообще, второй – некий мировой агент, в смысле проводник.
В целом же – материалистический универсализм, в котором нет главного стержня. Недоступной остаётся идея Бога как Интеграл, как Закон Синархии (на чём построены произведения таких, например, представителей западной культуры как Гофман, Майринк, Сент-Экзюпери, Робер Мерль, Амин Маалуф…)

Когда разговор зашёл на эту тему, товарищ мой по филфаку сказал:
– Странно, но я «Фауста» Гёте никогда не любил.
– А что именно тебе не нравилось? Первая часть или вторая?
– Вторую часть не понимает никто, просто притворяются! А первая не заслуживает той славы, что имеет!
И разве он не прав?

P. S. Мефистофель – это изначальный структурный бред, сама идея бреда (отметим, что первый шаг для того, чтобы выбраться из него, сделал Булгаков… а может и не первый, но всё-таки сделал…)

 

 

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о