ЛИЧНОЕ ДЕЛО СЕНАТОРА ЛОПУХИНА

По ходу написания данного текста в общении с первыми его читателями, прежде всего, всплывал вопрос: а имеет ли смысл вообще разбирать продукцию подобную книгам Воробьевского? Слишком уж большое сомнение вызывает их уровень! Но… это ведь уровень не одного лишь Воробьевского – а всей той среды, которую он отображает. И в подтверждение – на стене ФБ, словно подсказка свыше, проплыла ссылка на книгу «Тайная архитектура. Христианский взгляд на масонство» (Одесса. Издательство ХГЕУ. 2009). Её автор – Павлюк Петро Аркадійович – доктор служіння (Dr. Min), професор, в своем творчестве также много внимания уделяет масонской тематике. Из его монографии узнаём, в частности, что:

«Распространению этого зла (то бишь масонства. – О. К.) способствуют многие талантливые писатели и журналисты, всевозможные СМИ умело пропагандируют антибиблейский способ жизни, моральную распущенность и прямые извращения. Совсем недавно люди с психическими заболеваниями находились в специальных лечебницах. Похоже, что сегодня весь мир превращается в сумасшедший дом. Этому способствуют опять-таки масоны. Они выбраковывают лишних людей и способствуют уменьшению человеческой популяции, что и является основной задачей этой глубоко эшелонированной организации»;

«В смысле популяризации масонства книга Л. Н. Толстого «Война и мир» сделала не меньше, чем вся историческая литература. В письме Верксхагену Лев Николаевич писал: «Меня очень радует, что я, сам того не зная, был и есть масон по своим убеждениям. Я всегда, с самого детства, питал глубокое уважение к этой организации и думаю, что масонство сделало много добра человечеству»;

«Большой вред человечеству принесла поэтизация демонизма и зла как такового известных писателей К. Случевского, Ф. Сологуба, В. Брюсова, К. Бальмонта, Д. Мережковского, Л. Андреева, М. Булгакова, В. Орлова и других. Большинство из них были масонами»;

«Когда-то масон Виктор Гюго в своем романе о Французской революции «Девяносто третий год», романе очень жестоком и антирелигиозном, изрек: «In daemone deus» – «в дьяволе Бог». И это основная формула сатанистов – (дьявол есть бог). И это же масонский трюк – подменить Бога дьяволом»;

«Масонство – непримиримый враг христианства. Оно ставит своей целью разрушение Церкви, войну со всеми религиями, потрясение основ национальной христианской государственности и организацию революций во всем мире».

Таким образом, видим, что дело вовсе не в Воробьевском, равно как и ни в каком другом авторе лично, – а в стереотипе общественного сознания, свойственном – что интересно – не только тем, кто считает себя глубоко-православным (повторим: считать и быть суть разные состояния), но и самому широкому обывательскому кругу. Не замечать это было бы попросту неразумно – и потому столь большое внимание уделяем мы разбору различных инсинуаций. Тем более что всё это имеет непосредственное отношение к основному предмету нашего исследования.

 

Конкретный масон

 

Так что же на самом деле представляет собой учение мартинизма вообще и моральный облик русских мартинистов в частности? Пойдём опять-таки от обратного – от случая той самой клеветы, о которой писал Антошевский. В книге Воробьевского «Пятый ангел вострубил» находим следующий пассаж об интересующей нас личности:

«Характерен пример Лопухина, автора «возвышенных» масонских трудов «Духовный рыцарь» и «Некоторые черты о внутренней церкви». По свидетельству его современника графа Ф.В.Растопчина, Лопухин «человек безнравственный, пьяница, преданный разврату и противоестественным порокам», соглашался пойти на какие угодно дела…» Любопытная сцена. Однажды Лопухин был приглашен на обед императором Александром с целью назначить его министром просвещения. Даже в этой ситуации масон так налег на выставленные напитки, что решение о назначении отпало само собой… (См. Русский биографический словарь, С.-Пб., 1914 г.)» (164).

На что обратим внимание? Во-первых, что данная книга издана «по благословению…» – что сие значит? Надо думать, что за всё написанное в ней непосредственно отвечает благословивший и вся подведомственная ему организация? Во-вторых, что дело касается чести и достоинства конкретного человека. В-третьих, что приводятся названия его работ, добросовестность которых не просто ставится под сомнение, а опровергается – кавычками в слове «возвышенных». В-четвертых, что на основании двух – не совсем внятных – «свидетельств» человек обвиняется во многих грехах – и заметим, что всё это сосредоточено в небольшом абзаце – производится, так сказать, одним росчерком пера. И раз это дело чести – оно и решено должно быть по чести. Абсолютно ничего не меняет, что человек давно умер – напротив, к чести тех, кто сам уже ответить не может, нужно относиться ещё более ответственно.

Итак, кто же такой Лопухин? В недрах интернета находим его биографию, которую – ввиду краткости её и ясности, а также несомненной ценности как для нашей темы, так и для всех, кто всерьез интересуется российской историей – имеет смысл привести почти целиком:

«Иван Владимирович Лопухин (24 февраля 1756 года, село Воскресенское, Орловская губерния (ныне Кромский район Орловской области) – 22 июня 1816 года, село Воскресенское, Орловская губерния) – государственный и общественный деятель, философ, публицист, мемуарист; издатель, сенатор. Один из видных представителей русского масонства. Действительный тайный советник (1807 год).

Происходил из старинного дворянского рода Лопухиных. Его отец был обер-комендантом Киева. В начале 1780-х вступил в орден розенкрейцеров. Записан в гвардию в младенчестве (в 1756 году), в 1782 году произведен в полковники и перешел на статскую службу – советником, а затем председателем Московской губернской уголовной палаты.

В 1785 году в чине статского советника уходит в отставку. В судейскую практику внес новый взгляд на исправительное значение наказаний и боролся за их умеренное применение. Выступал за смягчение закона о религиозных преследованиях.

В 1792 году начались преследования масонов со стороны правительства. Были закрыты типография и магазины, лидеры были частью арестованы и заключены в крепость, частью сосланы в деревни. Лопухину, памятуя о заслугах его больного девяностолетнего отца, в качестве наказания определили ссылку, конфисковав значительную часть имущества, и все-таки затем оставили в Москве под строгим гласным и негласным наблюдением. С воцарением императора Павла I, покровительствовавшего масонам, положение радикально изменилось. И. В. Лопухина вызывают в Петербург, назначают статс-секретарем при императоре, производят в тайные советники. Но и в отношениях с императором Лопухин проявлял свою независимость и твердость в суждениях, осмеливался даже возражать. Придворная служба тяготила его, и вскоре он был назначен сенатором в Москву.

В своей деятельности в Сенате И. В. Лопухин продолжал придерживаться прежних гуманных взглядов. Неоднократно ему приходилось ревизовать многие губернии, оставляя своей справедливостью добрую память. Известный в свое время литератор А. Ф. Воейков говорил о нем: «И. В. Л. принадлежит к тем людям, коих память воскрешает в душе сладкое и тихое чувство умиления любви, а не удивление страха. Имя его произносится с благоговением, с признательностью, со слезами. Он всему на свете предпочитал добродетель; его жизнь – непрерывная цепь благотворений». Особо следует отметить его деятельность по защите духоборов на Украине и работу в Крымской комиссии, за что в 1807 году был произведён в действительные тайные советники.

Во время Отечественной войны 1812 года, он, по поручению Александра I, занимается организацией земского войска и ополчения, упоминается на памятной плите в храме Христа Спасителя в Москве. После завершения войны окончательно уходит в отставку.

Оставил прекрасные мемуары, являющиеся одним из выдающихся памятников русской словесности и философии XVIII века, а также целый ряд уникальных архитектурных ансамблей в своих имениях. Наиболее знаменито из них село Савинское Богородского уезда близ Москвы, где по его проекту был создан знаменитый медитационный философский парк. Известный историк В. В. Ключевский так охарактеризовал И. В. Лопухина: «С умом прямым, немного жестким и даже строптивым, но мягкосердечный и человеколюбивый, с тонким нравственным чувством, отвечающим мягкому и тонкому складу его продолговатого лица, вечно сосредоточенный в работе над самим собой, он упорным упражнением умел лучшие и редкие движения души человеческой переработать в простые привычки или ежедневные потребности своего сердца».

Итак, во всём тексте биографической справки, изложенном весьма логично – последовательно и убедительно – видим нечто противоположное тому, что заявил Воробьевский. А свидетельства Воейкова и Ключевского – современника и потомка-исследователя – вносят в сказанное необходимые объёмные измерения. Но не будем торопиться с выводами, ведь у каждого человека есть друзья и недруги, почитатели и противники, и потому косвенные свидетельства – ввиду их субъективности – не могут быть сходу приняты в качестве веских доказательств. Необходимо подтверждение из первых рук – для чего вводим в оперативное пространство два раритета – две книги собственноручных сочинений нашего героя: «Записки сенатора И. В. Лопухина» (М.: Наука, 1990) и «Масонские труды: Духовный рыцарь. Некоторые черты о Внутренней Церкви» (М.: Алетейа, 1997).

Прочтя первую из них, убеждаешься, что биографическая интернет-справка составлена правдиво. Полностью подтверждается моральная заострённость деятельности Лопухина в судебной сфере. Не иначе как профессиональным кредо можно считать следующие его высказывания:

«Я думаю, что предмет наказаний должен быть исправление наказуемых, и удержание от преступлений. Жестокость в наказаниях есть только плод злобного презрения человечества и одно, всегда бесполезное, тиранство» (5).

«Желание показать свой разум в открытии виноватого, весьма легко, и нечувствительно может заставить найти его в невинном. Те только судьи не будут подвержены таким ошибкам, которые стараются делать правду для самой правды, всем сердцем любя ее, а не для того, чтоб ему прославиться: или которые во всяком ими судимом сердечно видят прямо ближнего своего» (6).

«Что касается до смертной казни, то она по мнению моему и бесполезна, кроме того, что одному только Творцу жизни известна та минута, в которую можно ее пресечь, не возмущая порядка его божественного строения» (11).

Думаю, никто не будет спорить, что высказывания эти обозначают позицию истинного христианина. И это – не просто декларация, не просто красивые слова и благие пожелания, – это обращение вглубь – к первопричинам, как то видно из последующих рассуждений:

«В школах и на кафедрах твердят: люби Бога, люби ближнего; но не воспитывают той натуры, коей любовь сия свойственна; как бы расслабленного, больного, не вылечив и не укрепив, заставляли ходить и работать. Надобно человеку, так сказать, морально переродиться. Тогда Евангельская нравственность будет ему природна, тогда он будет любовию к Богу любить ближнего, и очень возможно будет ему исполнение заповеди, обращать другую щеку, ударившему по одной; заповеди, которой смысл есть конечно тот, чтоб в самом глубоком смирении и без гнева сносить обиды» (21).

Ещё – из сферы законодательства – высказывание, никак не утратившее актуальности и поныне:  «Я думаю, что чем труднее обязательства закона, тем осторожнее издавать его должно. Ничто столько не ослабляет силу законов, как их неисполнение. А требовать исполнения невозможного, или крайне трудного, есть только умножать виноватых» (110).

А вот – также сохранивший всю свою актуальность – ответ на вопрос: «Что же сказать о жизни придворной? – Картина ее весьма известна – и всегда та же, только с некоторою переменою в тенях. Корысть идол и душа всех ее действий. Угодничество и притворство, составляют в ней весь разум: – а острое слово – в толчок ближнему – верх его» (87).

Итак, пред нами предстаёт в высшей степени высоконравственная личность. В правдивости же самого автора – в том, что он фиксирует в своих записках – сомневаться нет никаких оснований. А посему встаёт вопрос о том, как же тогда классифицировать направленный против него выпад нашего современника Воробьевского?

По этому поводу на ум приходят строчки из песни Владимира Высоцкого:

 

Некий чудак и поныне за правду воюет,

Правда, в речах его правды на ломаный грош,

Чистая правда со временем восторжествует,

Если проделает то же, что явная ложь.

 

Очевидно, что Воробьевский в усердии своём стремится быть, что называется, святее папы римского, – на поверку же вся его борьба за «высшую правду» оказывается скроенной из самой что ни на есть разнузданной лжи. Таким образом, обличитель дьявола сам попадает в его когти. Ведь что такое дьявол? В нашем понимании – это отсутствие Бога, следовательно, отсутствие любви, отсутствие правды, то есть ЛОЖЬ. Недаром ведь говорят что дьявол – отец лжи.

К сожалению, ситуация усугубляется тем, что автор вещает не от себя лично, а «по благословению» – оказывая, таким образом, медвежью услугу всему православию, подрывая, как писал Антошевский, авторитет представителей Церкви. А ведь резолюция эта – «по благословению» – наверняка ставится чисто механически, а также – в силу невежества тех церковных чиновников, задача которых – фильтровать поток проходящей по их каналам печатной продукции – отделять зёрна от плевел, овец от козлищ.

Впрочем, то же невежество наблюдалось и во времена Лопухина, что хорошо видно на примере т. н. духоборов. В чём там было дело? Высочайшим императорским повелением сенатору Лопухину было поручено разобраться на месте (в Слободско-Украинской губернии, г. Харьков) с ситуацией вокруг названной секты. Духоборы (или духоборцы) – секта, отвергавшая все внешние стороны христианского культа и признававшая исключительно внутреннюю его суть. За что её представители были нещадно преследуемы, по словам Лопухина: «Разными образами истязывали их, заключали в самые жестокие темницы. Некоторые из них сидели в таких, где ни стоять во весь рост, ни лежать протянувшись нельзя было. Это мне сказывал, хвалясь своим распоряжением, один из начальников тех мест, в коих они содержались» (138).

Комиссия Лопухина прежде всего восстановила законность, отменив несправедливые решения – то есть по сути взяла сектантов под защиту закона. Но это вовсе не значит, что сам Лопухин разделял взгляды духоборов – этот момент он подробно объясняет в своих записках. А значит это, что во главу угла он ставит закон, который для него являлся синонимом справедливости. Вывод же его по данному делу выходит далеко за пределы гражданской законности – в сферу богословия:

«Не постигающий силы духа и внутреннего качества Христианского, и заключающий все в одной внешности, боготворит ее, и ею соблазняется. Разница в литерах, в каком нибудь обряде, соблазняет и совращает его. <…> На сем совратившихся самое большое число. В подвиге усердия непросвещенного, при суеверном обожании внешности, гораздо удобнее слабостям человеческим удовлетворять ее исполнениями, нежели сражаться со страстьми и отрицаться самолюбия»  (136). – Исходя из этого вывода можно судить как о взглядах и особенностях мышления самого Лопухина, заключавшихся в поиске глубинных причин, так и о том, что между взглядами Лопухина сотоварищи и основами, на которых стоит православие, антагонизма по сути нет. В этой связи можно вспомнить и митрополита Платона, желавшего чтобы побольше было христиан таких как Николай Новиков, или же следующее место из «Записок Лопухина»:

«В сии истинно мирные дни моей жизни (1804 г. – О. К.) составил я книжку, напечатанную под именем: «Отрывки для Чтения Верующим», которую посвятил другу моему Архиерею Черниговскому Михаилу» (161).

Именно благодаря своей кристальной честности – а также профессиональным качествам – Лопухин достиг высоких служебных постов при Павле и Александре. Но в чём же тогда камень преткновения? Чем объясняются нападки на него при Екатерине, а также теперешняя напраслина в его адрес? И здесь опять-таки масонский след. И у нас появляется возможность сказать: ВОТ КОНКРЕТНЫЙ МАСОН! Что же он КОНКРЕТНО из себя представляет?

Весьма основательное объяснение тогдашних событий можно найти в его «Записках»:

«И так в конце 1784 года, открылись давно уже продолжавшиеся негодования и подозрения двора против нашего общества. Коварство, клевета, злоба, невежество и болтовство самое публики, питали их и подкрепляли. Одни представляли нас совершенными святошами, другие уверяли, что у нас в системе заводить вольность; а это делалось около времени Французской Революции.  <…>  У страха, говорят, глаза велики. Вот от чего прямо родились и возросли негодования оные и подозрения. <…> Много также действовали предубеждение и ненависть, которыми с невежеством исполнены люди, против строгой морали и всякой духовности, коими отличались издаваемые нами книги. Все сие усилилось началом революции в Париже в 1789 г., которой произведение тогда приписывали тайным обществам и системе философов; только ошибка в этом заключении была та, что и общества оные и система были совсем не похожи на наши. Нашего общества предмет был добродетель, и старание, исправляя себя, достигать ее совершенства, при сердечном убеждении о совершенном в нас недостатке – а система наша, что Христос начало и конец всякого блаженства и добра в здешней жизни и будущей. Той же философии система отвергать Христа, сомневаться в бессмертии души, едва верить что есть Бог, и надуваться гордостью самолюбия. А обществ оных предмет был заговор буйства, побуждаемого глупым стремлением к необузданности и неестественному равенству» (26-27).

Из чего следует два заключения. Первое: каждое действие рождает противодействие, – о чём говорит Папюс: «Но каждое действие вызывает одинаковую реакцию в смысле противоположном, всякая попытка пропагандировать новую истину возбуждает негодование не только в мире видимом, но и в невидимом». И потому самым естественным объяснением реакции Екатерины является не какая-либо масонская вина и даже не их помыслы, а элементарная мысль: как бы чего не вышло! Тем более что любая законспирированная форма сама по себе вызывает подозрения в тайных – и, конечно же, нехороших! – замыслах, – а для чего ещё нужна конспирация? Если же там что-то глубинное, недоступное для понимания окружающих, то это вызывает раздражение, злобу, зависть, клевету и т. д.

Второе заключение связано со взглядами самого Лопухина. И здесь мы видим, что обвинения его справа – в чём всячески обвиняют масонов, то есть в подготовке революций, – не просто не имеют никаких оснований, а находятся в прямом противоречии с истинным положением дел. Ведь – в отличие, скажем, от Радищева с его осуждением крепостничества в «Путешествии», с его свободолюбивой одой «Вольность» – масон Лопухин стоял на позициях самого что ни есть консервативного монархизма, о чём однозначно говорится в «Записках»:

«В России ослабление связей подчиненности крестьян помещикам опаснее самого нашествия неприятельского, и не в настоящем положении вещей. Я могу о сем говорить беспристрастно, никогда истинно не дорожив правами господства, стыдясь даже выговаривать слово: – холоп, до слабости, может быть, снисходителен будучи к слугам своим и крестьянам. Первый, может быть, желаю, чтоб не было на Русской земле ни одного несвободного человека, если б только то без вреда для неё возможно было.  <…> И в сих-то чувствах я уверен, что ничего не может быть пагубнее для внутренней твердости и общего спокойства России, как расслабление оных связей, внушения никакие не помогут, ежели действия соответствовать не будут!» (171)

Возникает вполне резонный вопрос: как такое отношение к человеческой личности может вязаться с нравственностью? На это противоречие обращает внимание Герцен, в 1859 году напечатавший «Записки» в лондонской своей типографии: «Странно встретить, – пишет он в предисловии, – при столь хорошем развитии и гуманном, закоснелое упорство Лопухина в поддержании помещичьей власти».

Можно, конечно, списать всё на особенности времени – но перед нами живой пример Радищева! – и потому дело вовсе не в этом. Тогда в чём же? При всей своей неоднозначности загадка эта вполне разрешима.

Самую неожиданную параллель находим в религиозной традиции Индии – в «Бхагавад-Гите». Критикуя разбираемое положение с христианских позиций, Александр Мень в книге «У врат молчания» (М.: Фонд Александра Меня, 2002) пишет:

«Гита не просто видит в человеке сына своей среды и эпохи, она требует, чтобы он был таковым. Кшатрий должен сражаться, шудра должен оставаться отверженным низшим существом. Долг человека – это не борьба со злом во имя правды, а слепое повиновение традиционной этике. Лучше плохо исполнять свою «дхарму», чем хорошо чужую. Разделения людей извечны, они коренятся в самом порядке вещей» (112).

Исходя из этой мысли, можно сказать, что Лопухин является убеждённым монархистом, защитником существующего порядка вещей и противником революций по той причине, что в основе его взглядов лежит ТРАДИЦИОНАЛИЗМ. И потому вся его натура – против поспешных решений и действий. Он пишет:

«Что ж принадлежит до скорости, то она по мнению моему гораздо вреднее медленности в судопроизводстве. Лучше истцу подождать, но получить принадлежащее ему, нежели оного лишиться чрез необдуманное по скоропостижности решение. Лучше просидеть год лишний в тюрьме невинному, нежели от незрелости уважения поспешного суда отправиться на каторгу. <…> Спешить и хорошо делать естественно разве на пожарах; но и на них часто ломают лишнее в напрасный убыток людям» (201).

И далее: «Могут, конечно, и законы быть хуже и лучше; и нужно переменять их иногда, так сказать, по времени и возрастам народов. Перемену сию удобнее, думаю, делать частно, ознакомывая людей постепенно с каждым новым узаконением. Перемена же вдруг целого круга законодательства в Государстве, самым уже тем громом, который сопровождать ее должен, может произвести в умах колебание, коего последствий вред или пользу трудно прежде угадать» (202).

Единственной же истинной опорой, а также действительным двигателем как личностно-человеческого, так и общественного развития признаётся никак не внешняя законность – и уж, конечно, не революционные преобразования – а благая субстанция – животворящий Дух. И надо сказать, что суждение это в изложении сенатора Лопухина звучит не просто конкретно и однозначно, но и весьма убедительно:

«Злоупотребление власти, ненасытность страстей в управляющих, презрение к человечеству, угнетение народа, безверие и развратность нравов – вот прямые и одни источники революции. Все законодательства, все училища, все устройства без истинного живого духа веры – без духа Христова – без света премудрости Божией, суть то для тела политического, что без кровоочистительных, лекарства и пластыря, могущие залечивать наружные болячки – для больного, у которого кровь нечистотами испорчена» (28).

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о