ПОД ЗНАКОМ ИНТЕГРАЛА  

Впервые на это имя я обратил внимание при чтении повести Владимира Одоевского «Косморама», где тётушка главного героя произносит весьма забавную реплику: «Чудное дело! Вот я дожила до 60 лет, а не могу понять, что утешного находят в книгах. В молодости я спросила однажды, какая лучшая в свете книга? Мне отвечали: «Россияда» сенатора Хераскова. Вот я и принялась её читать; только такая, батюшка, скука взяла, что я и десяти страниц не прочла; тут я подумала, что ж, если лучшая в свете книга так скучна, что ж должны быть другие? И уж не знаю, я ли глупа, или что другое, только с тех пор, кроме газет, ничего не читаю, да и там только о приезжающих».

Фраза эта, на мой взгляд, представляет собой не что иное как интеллектуальный лабиринт: некая книга кем-то определяется как лучшая, но кому-то она скучна – при этом человек больше доверяет не собственному вкусу, а авторитетному источнику. Правильно ли это? Что вернее: собственный вкус или авторитетный источник? Тётушка больше доверяет второму и потому вполне логично формирует собственное представление о других книгах, предпочитая им газеты – и даже не целиком и полностью, а лишь определённые в них места. А что было бы, если бы она пошла другим путём и полагалась больше не на авторитетный источник, а на собственный вкус? Она пришла бы к выводу, что в силу непроходимой скуки данная книга вовсе не лучшая, а в качестве таковой определила бы что-нибудь на уровне газетной информации о приезжающих. С одной стороны, лабиринт может показаться непроходимым, но вся его сложность – в относительности таких понятий как «лучшее» и «скучное».

 

В чём причина забвения?

 

Именно такой лабиринт представляет собой русская литература в устоявшихся о ней понятиях и представлениях, а упомянутый в данном контексте Михаил Матвеевич Херасков – пожалуй, наиболее загадочная её фигура конца XVIII века. Загадка заключена, прежде всего, в очевидном несоответствии общепризнанной значимости при жизни с почти полным забвением в посмертии. Особенно это характерно для нашего – «просвещённого»! – времени, когда произведения столь знакового поэта лишь небольшими фрагментами попадают в специализированные антологии и хрестоматии и также фрагментарно (не изучаются, а лишь) проходятся на филологических факультетах. Правда, в 1961 году в большой серии «Библиотеки поэта» была издана ставшая ныне библиографической редкостью книга «Избранных произведений», но даже и она в силу своей купированности не даёт полного представления о творчестве Хераскова. Зато открывается вступительной статьёй профессора А. Западова, где отмеченное нами несоответствие уже в первых строках вроде бы полностью разъясняется:

«Свыше полувека продолжалась литературная деятельность Хераскова. Современники почитали его чрезвычайно. И.И. Дмитриев писал:

 

Пускай от зависти сердца зоилов ноют,

Хераскову они вреда не нанесут:

Владимир, Иоанн щитом его покроют

И в храм бессмертья приведут.

 

Поэмы Хераскова «Россиада», где главным действующим лицом был Иван Грозный, и «Владимир» при жизни автора несколько раз переиздавались; кроме них Херасков написал множество других поэм, пьес, романов, стихотворений – однако двери «храма бессмертья» для него так и не отворились. Труженик-поэт оказался скоро и прочно забытым, сочинения его не печатались, за исключением «Россиады», которую еще переиздавали, но уже в порядке учебно-хрестоматийном. Херасков устарел с поразительной быстротой, и главной причиной этого было бурное развитие русской литературы в последней трети XVIII – начале XIX столетия. Державин, Карамзин, Жуковский, Батюшков, Пушкин – в свете этих имен сразу поблекла литературная слава Хераскова».

Казалось бы, всё очень просто – но так ли это в реальности? Действительно ли так безнадёжно устарел Херасков? И чтобы не ходить вокруг да около, давайте возьмём эту самую «Россиаду», да и посмотрим что же она такое? Что собой представляет и как звучит именно сегодня? Итак…

 

О ты, витающий превыше светлых звезд,

Стихотворенья дух! приди от горних мест,

На слабое мое и темное творенье

Пролей твои лучи, искусство, озаренье!

Отверзи, вечность! мне селений тех врата,

Где вся отвержена земная суета,

Где души праведных награду обретают,

Где славу, где венцы тщетою почитают;

Перед усыпанным звездами алтарем,

Где рядом предстоит последний раб с царем;

Где бедный нищету, несчастный скорбь забудет,

Где каждый человек другому равен будет.

Откройся, вечность, мне, да лирою моей

Вниманье привлеку народов и царей.

 

Прочтя эти стихи, я сказал себе: «Ого! Да здесь из сферы изящной словесности мы органично переходим в пространство религиозной метафизики, в связи с чем вновь возникают совершенно специфические критерии с ориентирами – и дело в корне меняется!» Подтверждение своей мысли я тут же нахожу у Западова. Говоря об издании Херасковым своих «Анакреонтических од», профессор пишет:

«В книжке были оды «О силе разума», «О вреде, происшедшем от разума», «О воспитании», «О суетных желаниях», «О силе добродетели» и т.д. К общей тематике анакреонтической поэзии примыкает, пожалуй, лишь ода «Сила любви». В ней говорится об Эроте, сыне цитерской богини, о стрелах, которыми он поражает сердце, после чего

 

Тотчас сердце распалится,

Важность мысли удалится.

 

Это очень характерное для Хераскова выражение. Любовь изгоняет «важные мысли», вносит иррациональное начало в разумную человеческую жизнь, и, вероятно, благом ее считать нельзя.

 

Только в сердце, богу верном,

Только в мыслях просвещенных

Он не смеет воцариться;

И, владея всех сердцами,

Сих сердец Эрот боится».

 

Но что это за иррациональное начало и почему его нельзя считать благом? Расшифровку этой мысли находим в… «Бхагавад-Гите»:

 

Бхагавад-Гита - Глава 1. Бхагавад-Гита как она есть. Обзор армий ...

«Воистину, разум человека прочно укрепился в божественном сознании, если он не радуется и не впадает в уныние перед лицом мирского счастья или горя и свободен от ложной мирской любви.

И когда он становится способен контролировать чувства, полностью уводя их от объектов чувств силой воли, подобно тому, как черепаха втягивает конечности в панцирь, тогда его разум обретает твердую и совершенную основу.

Хотя обладающий грубым телесным сознанием может избегать объектов чувств внешним отречением, стремление к чувственному наслаждению остается жить в нем. Но тот, кто обрел богосознающий разум, сам по себе осуждает внутреннюю привязанность к объектам чувств благодаря тому, что ему посчастливилось лицезреть проблеск всепривлекающей красоты Высшей Истины.

О сын Кунти, ум даже здравомыслящего человека, стремящегося к освобождению, с силой уносится неконтролируемыми чувствами (но это невозможно для того, чье сердце привлечено Мной)».

(Бхагавад-Гита. Великое Сокровище Сладчайшего Абсолюта / С комментариями Свами Б.Р. Шридхара. – М.: Амрита-Русь; СПб.: Шри Чайтанья Сарасват Матх, 2008. – Сс. 67-69)

Таким образом, в наши руки попадает две путеводных нити, способствующие выходу из лабиринта. Во-первых, это мысль о том, что главной причиной быстрого забвения Хераскова является бурное развитие русской литературы в последней трети XVIII – начале XIX столетия. Сегодня это – общее место отечественного литературоведения, и не признавать его в общем-то нет оснований: действительно, новые веяния постепенно вытеснили господствовавшие ранее формы и идеи. Факт налицо. Однако есть здесь и совершенно иная грань, как правило, остающаяся вне филологического поля зрения. Грань эта открывается, когда задаёшься вопросом: а что именно представляло собой это «бурное развитие»? В чём оно состояло? И приходишь к выводу, что, прежде всего, в дальнейшей дифференциации, дальнейшем расщеплении целого на составляющие, дальнейшей секуляризации – и не в примитивной форме со слоганом «поэзия – не служанка богословия», а в смысле метафизического снижения, обмирщения и одомашнивания поэзии, опускания слова с неба на землю.

Второй же путеводной нитью является осознание того, что литературное наследие Хераскова это не просто образец тогдашней изящной словесности, а нечто гораздо более цельное, ибо в основе его творчества лежит не слово как неуловимый дух чистой поэзии, а воплощённая в слове религиозная метафизическая концепция. Поэтому и подход к наследию Хераскова, оценка его наследия будут верными лишь в случае правильно выбранных критериев и ориентиров – в совмещении филологии с метафизикой.

Впрочем, то что поэзия Хераскова насквозь метафизична в силу очевидности было понятно даже и советским исследователям – вот только оценки и выводы были чересчур произвольными, вернее, подогнанными под канон «единственно правильного учения». Так, во вступительном слове Западова читаем:

«В 1769 году Херасков напечатал «Нравоучительные оды» – сборник стихотворений, посвященных этическим проблемам, людским отношениям, вопросам элементарной морали общежития. Ровные, спокойные стихи, лишенные ораторской интонации, были построены в форме задушевной беседы с читателем.

В этой книжке Херасков собрал тридцать две «нравоучительные оды», и, если посмотреть на заглавия их, смысл титульного листа получит полное объяснение: «Благополучие», «Суета», «Тишина», «Богатство», «Злато», «Честь», «Терпение», «Гордость», «Родство», «Умеренность», «Наказание», «Беспечность» и т.д. Херасков учит тому, что все земные блага ничтожны по сравнению с небесными и что только добродетельные люди живут в душевном покое, мирно готовясь к переходу в лучший мир:

  

Так знать, что счастье наше

В сем свете только сон.

Есть мир земного краше;

Какой? – на небе он.

 

Человек жалок и ничтожен перед лицом вселенной, его бессилие что-либо исправить в земной жизни – очевидно. Да и нужно ли думать об этом, если известно, что смерть все равно неизбежно наступит?

 

Хоть зришься счастья в полном цвете,

Хоть славишься во свете сем,

Пылинка ты едина в свете,

Невидимая точка в нем.

 

Ты прежде был и будешь прахом,

Ничто тебя не подкрепит;

Хоть кажешься вселенной страхом,

Тебя со всеми смерть сравнит».

 

Но также очевидно и то, что такие идеи не могли быть востребованы ни в советское время, ни в предшествовавший ему рационалистический век. Таким образом, выходим на истинную подоплёку «забвения» Хераскова. Идеи, пронизывающие его творчество (а это, прежде всего, традиция мистического христианства, «внутренней церкви») вступали в противоречие с идеями, доминирующими в общественном сознании XIX-XX столетий, и потому виделись крайне нежелательными в смысле их распространения и обсуждения. Удобнее всего было объявить их устаревшими и не имеющими больше ценности – и напрочь забыть, сохранив лишь в виде реликта для хрестоматий по истории литературы.

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о