СЛОВО О СУМАРОКОВЕ 1

Пиит и русския трагедии отец,

Прекраснейших стихов разумнейший творец,

Он первый чистоты во оных был примером,

Расин, де Лафонтен, Кино со Молиером

Блистали во его душе съединены.

Он был Вольтеру друг, честь Росския страны,

Поборник истины, гонитель злых пороков,

Под камнем сим сокрыт муж славный Сумароков.

(Василий Майков)

 

Разговор непосредственно о Сумарокове, о его значении и месте в русской литературе начнём опять-таки с Виссариона Белинского – с цитаты из первой статьи его книги «Сочинения Александра Пушкина», где он по поводу Сумарокова полемизирует с Николаем Карамзиным. Итак:

«В 1802 году Карамзин написал статью «Пантеон российских авторов». Суждение Карамзина о Сумарокове мягче и уклончивее, нежели о Тредьяковском, но тем не менее  оно было страшным приговором колоссальной славе этого пигмея. «Сумароков еще   сильнее Ломоносова действовал на публику, избрав для себя сферу обширнейшую. Подобно Вольтеру, он хотел блистать во многих родах – и современники называли его нашим Расином, Мольером, Лафонтеном, Буало. Потомство не так думает; но, зная трудность первых опытов и невозможность достигнуть вдруг совершенства, оно с удовольствием находит многие красоты в творениях Сумарокова и не хочет быть строгим критиком его недостатков. Уже фимиам не курится перед кумиром; но не тронем мраморного подножия; оставим в целости и надпись: Великий Сумароков!.. Соорудим новые статуи, если надобно; не будем разрушать тех, которые воздвигнуты благородною ревностью отцов наших!» Замечательно, что Карамзин ставил в недостаток трагедиям Сумарокова то, что «он старался более описывать чувства, нежели представлять характеры в их эстетической и нравственной истине», и что, «называя героев своих именами древних князей русских, не думал соображать свойства, дела и язык их с характером времени». Нельзя не увидеть в таких замечаниях суждения необыкновенно умного человека – и великого шага вперед со стороны литературы и общества. Правда, Карамзин находит многие стихи в трагедиях Сумарокова «нежными и милыми», а иные даже «сильными и разительными»; но не забудем, что всякое сознание развивается постепенно, а не родится вдруг, что Карамзин и так уже видел неизмеримо дальше литераторов старой школы, и, сверх того, он, может быть, боялся, что ему совсем не поверят, если он скажет истину вполне или не смягчит ее незначительными в сущности уступками».

Здесь видим два по сути диаметрально противоположных взгляда. Вдумчивый, стремящийся к объективности – Карамзина, и агрессивно-субъективный – Белинского. Причём «Неистовый» в силу своей субъективности пытается увидеть у Карамзина то, чего там нет – например, «страшный приговор».

(И уж если Сумароков «…называя героев своих именами древних князей русских, не думал соображать свойства, дела и язык их с характером времени», – то не нужно забывать, что точно так же поступали и французские классицисты, вообще все исторические писатели вплоть до Вальтера Скотта; те же Корнель, Расин, выводя на сцену проблемы французской аристократии своего времени под именами героев средневекового испанского романсеро, греческого мифа).

 

Стихи слагать не так легко, как многим мнится…

 

Но давайте задумаемся, о чём в сущности спор? О том, что Сумароков – безоговорочный гений? Но так никогда и не считали – просто в своё время этот литератор обладал – и вполне заслуженно – большим авторитетом. Время прошло – изменились обстоятельства и, в первую очередь, значительно расширился литературный горизонт. И для новых поколений поэтов – первое из которых как раз и представляет Карамзин – Сумароков уже не мог быть живым авторитетом по той причине, что творили они по новым правилам. Но вправе ли на основании этого всячески поносить его и называть «пигмеем» и «бездарностью»? Нужно ли объяснять, что ежели в своё время авторитет был не искусственно раздутым, а вполне заслуженным, то он таким же остаётся во вневременном пространстве? Потому что он – настоящий. Но у Белинского при его линейно-взаимозаменяемом мышлении в то же время наблюдается неизбывная тяга к абсолютным понятиям – и потому он постоянно норовит абсолютизировать относительные понятия. Вот и в данном случае авторитетного и весьма талантливого Сумарокова – в силу того, что он не безоговорочный гений и не сделал больше, чем мог, – Белинский норовит втоптать в грязь. Раз не гений – значит «пигмей».

Но то, что Сумароков – талант недюжинный, невооружённым глазом видно даже сегодня. Пускай большая часть его наследия звучит уже неактуально, но… осталось и такое что сохранило свою литературную прелесть спустя века.

И такого оказалось немало. Начнём с вклада в русскую поэзию – с «Эпистолы о стихотворстве». Здесь, кстати, можно найти и ответ тому же Белинскому, утверждавшему буквально следующее: «…чтоб и теперь писать так, как писали в свое время Корнель и Расин, надо иметь большой талант; писать же так, как писал Сумароков, не нужно было никакого таланта и в его время, а нужна была только охота и страсть к писанию». – И вот что на это отвечает сам Александр Петрович:

 

Стихи слагать не так легко, как многим мнится.

Незнающий одной и рифмой утомится.

Не должно, чтоб она в плен нашу мысль брала,

Но чтобы нашею невольницей была.

Не надобно за ней без памяти гоняться:

Она должна сама нам в разуме встречаться

И, кстати приходив, ложиться, где велят.

Невольные стихи чтеца не веселят.

А оное не плод единыя охоты,

Но прилежания и тяжкия работы.

Однако тщетно все, когда искусства нет,

Хотя творец, трудясь, струями пот прольет,

А паче если кто на Геликон дерзает

Противу сил своих и грамоте не знает.

 

Написанная в 1847 году «Эпистола о стихотворстве» Сумарокова – даже при том, что образцом для неё послужили аналогичные «поэтические руководства» Горация и Буало, – является весьма своеобразным путеводителем по стилям и жанрам, написанным к тому же живым и блестящим стихом. Вот как определяется здесь, к примеру, одический жанр:

 

Гремящий в оде звук, как вихорь, слух пронзает,

Хребет Рифейских гор далеко превышает,

В ней молния делит наполы горизонт,

То верх высоких гор скрывает бурный понт,

Эдип гаданьем град от Сфинкса избавляет,

И сильный Геркулес злу Гидру низлагает,

Скамандрины брега богов зовут на брань,

Великий Александр кладет на персов дань,

Великий Петр свой гром с брегов Балтийских мещет,

Российский меч во всех концах вселенной блещет.

Творец таких стихов вскидает всюду взгляд,

Взлетает к небесам, свергается во ад,

И, мчася в быстроте во все края вселенны,

Врата и путь везде имеет отворенны.

 

Вдохновение, талант, умение версификации, образность мышления, ясность мысли – все необходимые для создания шедевра составляющие – в данном творении Сумарокова – налицо. А вот, написанный много позже (1776) ещё один образец сумароковского стиха:

 

ОТВЕТ НА ОДУ ВАСИЛЬЮ ИВАНОВИЧУ МАЙКОВУ

 

Витийство лишнее – природе злейший враг;

Брегися сколько можно

Ты, Майков, оного; витийствуй осторожно.

Тебе на верх горы один остался шаг;

Ты будешь на верхах Парнаса неотложно;

Благоуханные рви там себе цветы

И украшай одними

Ими

Свои поэмы ты!

Труды без сих цветов – едины суеты;

Ум здравый завсегда гнушается мечты;

Коль нет во чьих стихах приличной простоты,

Ни ясности, ни чистоты,

Так те стихи лишенны красоты

И полны пустоты.

Когда булавочка в пузырь надутый резнет,

Вся пышность пузыря в единый миг исчезнет.

Весь воздух выйдет вон из пузыря до дна,

И только кожица останется одна.

 

Чёткость и ясность мысли с одной стороны, свободное – весьма необычное для своего времени – владение стихотворной техникой – с другой. Неужели могут быть сомнения в поэтическом даре автора? Другое дело, что это за дар? Какова его специфика и сущность?

В изданной в 1968 году в издательстве «Советский писатель» художественной биографии Сумарокова – исторической повести «Забытая слава» авторства видного специалиста по XVIII веку профессора А. Западова – находим весьма точное и ёмкое определение: «Сумароков не интересовался земными недрами, подобно Ломоносову, и не исчислял хода планет. Его занимала только литература, но ее он ощущал как самое кровное свое дело и по личной склонности и по нуждам государственным. Он был уверен в могуществе слова, в силе призыва, укора, критики, наставления и желал расположить это слово в порядке, определить его лучшие качества, дать образцы, которым нужно следовать».

Пожалуй что именно приверженность литературе, беззаветное ей служение объясняет и ту придирчивость, с которой Александр Петрович относился к своим собратьям по цеху. И, прежде всего, к своим предшественникам-учителям-соперникам – Тредиаковскому и Ломоносову. Интересно, что если в «Эпистоле о стихотворстве» читаем:

 

Когда имеешь ты дух гордый, ум летущ

И вдруг из мысли в мысль стремительно бегущ,

Оставь идиллию, элегию, сатиру

И драмы для других: возьми гремящу лиру

И с пышным Пиндаром взлетай до небеси,

Иль с Ломоносовым глас громкий вознеси:

Он наших стран Мальгерб, он Пиндару подобен;

А ты, Штивелиус, лишь только врать способен.

 

Уже тогда – в 1747-м – видим крайне скептическое отношение к Тредиаковскому (Штивелиус – это именно он) и в то же время – восторженное признание таланта Ломоносова. Но почти в то же самое время под прицел критики Сумарокова попадает и сам Михайло Васильевич – в книге «Библиотека русской критики. Критика XVIII века» (М. Олимп, АСТ. 2002) находим сумароковский критический разбор «Оды на день восшествия на Всероссийский престол Ея Государыни Императрицы 1747 года» Ломоносова. Некоторые фрагменты этого «разбора» ввёл в текст своей повести Александр Западов – в эпизоде, где граф Шувалов говорит:

«– …Стопосложению надо учиться у Михайлы Васильевича Ломоносова. «Ее великолепной славой Вселенной преисполнен слух…» Музыка!

– Музыка, не спорю, – подхватил Сумароков. – Господина Ломоносова слава состоит в одах, а прочие стихотворные сочинения и посредственного пиита в нем не показывают. Да если взять и оды – в них, кроме красот, многие отвратительные пороки сыщутся. Вы, – он ткнул рукою в сторону Ломоносова, – пишете: «Возлюбленная тишина, Блаженство сел, градов ограда». А ведь «градов ограда» сказать не можно. Град оттого и свое имя получил, что огражден. Тишина ему оградой не бывает. Для этого нужно войско и оружие, а не тишина. В другой строфе писано: «Летит корма меж водных недр». Разве ж одна только корма летит? А весь корабль не движется?! «И токмо шествовать желали». «Токмо» – слово приказное, а не стихотворное, такое ж, как «якобы», «имеется», «понеже». Поэт не подьячий».

И совершенно справедливыми, на первый взгляд, видятся слова графа Шувалова из той же повести: «А собственно, зачем ему эти ссоры? Очень мало в России людей, владеющих словесным искусством, – их можно перечесть на пальцах, – и первыми идут Ломоносов и Сумароков. Беда, что не понимают они шуток. Один голову положит за грамматические правила, другой – за свои опыты и проекты введения наук в отечестве. Неужели же нельзя жить мирно, ведь служат-то они общему делу?!»

Но если прочесть критику Сумарокова на оду Ломоносова полностью, то немудрено прийти к выводу, что наряду с тем же Тредиаковским Сумароков является ещё и зачинателем русской литературной критики. То есть по сути своей он был не только поэтом, но и критиком. Причём, критиком природным. Что это значит? То, что критика – это закваска, дрожжи, движущая сила, возникающая от вечной неудовлетворенности. Критика не может быть только по шерсти – но даже если и против, то всё дело – как мы в этом убедились на примере уж очень неистового Виссариона – в КАЧЕСТВЕ критики, в её основательности.

Таким образом, заключительная фраза графа Шувалова: Неужели же нельзя жить мирно, ведь служат-то они общему делу?! – распадается на две части: жить мирно таки нельзя! – именно в этом суть неуживчивости Сумарокова, – хотя и служат они общему делу.

А дело это – через служение науке и литературе – в служении отечеству. В этой связи – с целью проникновения в невидимую сущность вещей – приведём выдержку из опубликованного в 1791 году «Нравоучительного катихизиса истинных Ф-к М-в» авторства Ивана Владимировича Лопухина:

– Какое должно быть правило истинного Ф. М. в исправлении долга своего к Отечеству?

– Зная, что не только каждое действие, но даже каждая мысль, каждый взгляд, каждый вздох служат к распространению Царствия Божия или к сопротивлению оному, и имея непрестанно сие в виду, должен он помнить при всем, чтоб он ни делал, что чрез оное могут открываться Правда или Благость Господня, Котораго Воля должна ему быть драгоценнее всего.

На место Царствия Божия – как его отображение – поставим литературное пространство, и спроецируем на него сказанное Лопухиным: не только каждое действие, но даже каждая мысль, каждый взгляд, каждый вздох служат к расширению или сужению горизонтов литературного пространства.

И вернёмся к тому, с чего начали – к цитате Белинского – ибо в данной завязке находим узловой конфликт, который сказался на всём последующем построении здания русской литературы. Всё дело в том – кто на что работает. И если Сумароков всей своей деятельностью способствовал расширению горизонтов русской литературы, то Белинский своей критикой весьма успешно поработал на их сужение.

В каждом из них – и, следовательно, в их деятельности – заложена некая изначальная величина, сущность. Оба они – энтузиасты-труженики, но если один со знаком плюс, другой со знаком минус. Сущность Сумарокова – в позитиве, Белинского же – в негативе, в создании ограниченного пространства, поэтому он и перечёркивает всё или почти всё, что было до него.

И мы вновь возвращаемся к вопросу: неужели этого не понимали? В статье Юрия Тынянова (1924) «Промежуток» читаем:

«У нас есть богатая культура стиха (неизмеримо более богатая, чем культура прозы). Мы помним глубже XIX век, чем люди XIX века помнили XVIII век. В 1834 г. Белинский отважно написал вздор о XVIII веке в «Литературных мечтаниях»; он с гордостью, даже энтузиазмом заявил о своем невежестве – и все с одной целью добраться до нужного (пусть и вполне неверного тогда, так же как и теперь): «У нас нет литературы»». (Тынянов Ю. Н. История литературы. Критика. – СПб.: Азбука-классика, 2001. – С. 405)

Оказывается, понимали… но не могли заявить об этом в полный голос, ибо вышеприведённое высказывание Тынянова проскальзывает как бы мимоходом в статье, посвящённой другому.

Реальные же достоинства, равно как и значение Сумарокова, естественным образом вытекают из его сущности поэта-труженика, критика и первого дифференциатора и отдельщика русской литературы. Если Тредиаковский (а в некоторой степени даже Антиох Кантемир, умерший молодым) это предтеча, а Ломоносов – тот, кто явил высокий образец, то Сумароков – это тот, кто первым взялся за дифференцированную отделку разнообразных пород. Можно сказать, что он – первый ювелир русской поэзии. Это самое сложное – начать – на пустом, по сути, месте, исходя из собственного мировоззрения, из заветов классицизма, из идей просветительства.

Но он бы не выполнил своей миссии, если бы не был ещё и тружеником, таким как на рубеже XIX и XX столетий был Валерий Яковлевич Брюсов, который писал:

 

Вперед, мечта, мой верный вол!

Неволей, если не охотой!

Я близ тебя, мой кнут тяжел,

Я сам тружусь, и ты работай!

 

Кстати, это ещё один повод питать неприязнь к Сумарокову (равно как и к Брюсову) для тех, кто словосочетание «поэт-труженик» считает чем-то противоестественным. Однако ничего противоестественного в этом нет, ибо поэтическое вдохновение и труд – понятия вовсе не взаимоисключающие, а напротив – взаимодополняющие.

https://svetloyar24.ru/slovo-o-sumarokove-2/

1
Оставить комментарий

avatar
0 Авторы комментариев
Авторы недавних комментариев
  Подписаться  
новее старее большинство голосов
Уведомление о
trackback

[…] СЛОВО О СУМАРОКОВЕ 1 […]