Сожжённая библиотека (В списках не значился)

Если отрицательным моментом нашего действия – то есть направленным не на собственное действие, а на противодействие – является опровержение глупых (иначе не скажешь) антимасонских инсинуаций, то положительным – восстановление целостной картины русской духовной культуры, а также истинного значения творчества отдельных её деятелей. В частности, И. В. Лопухина.

Он один из тех, кто выпал, одно из многих недостающих звеньев. Настолько многих, что общая картина, по сути, представляет собой большое белое пятно, поверх которого наложена искусственно-произвольная картинка, считающаяся «канонической». Ещё вчера я знать ничего не знал, ведать не ведал ни о Лопухине, ни о… Страхове – переводчике Сен-Мартена (о Сен-Мартене знал – но, вероятно, по той причине, что он не русский!) А между тем, просматривая интернет-информацию касательно книги «О заблуждениях и истине», я обратил внимание на следующую выписку из второго тома «Моей библиотеки» известного библиофила Смирнова-Сокольского: «Пётр Иванович Страхов (1757-1813) – профессор Московского университета в области физики атмосферы, прославившийся своими лекциями, сопровождаемыми виртуозно поставленными опытами. Автор известного учебника «Краткое начертание физики». В 1805-1807гг. – ректор Московского университета. Один из соратников Н. И. Новикова, пользовавшийся большим уважением у русских мистиков, особенно масонов, с которыми находился в близких отношениях. Ещё будучи студентом Страхов по поручению Новикова с «тщанием, точностью и тонкостью» перевёл на русский язык основной трактат по мартинизму «О Заблуждениях и Истине» (1785), напечатанный иждивением Типографической компании (масонской Новиковской типографии Ордена Креста и Розы). Его перевод был признан современниками безупречным. Также переводил Нугаре, Руссо, Бриссона и первые пять томов очень популярного в своё время «Путешествия младшего Анахарсиса по Греции» Бартелеми. Его перу принадлежит и целый ряд оригинальных работ. Умер П. И. Страхов – талантливый учёный, философ, писатель, переводчик, – спустя несколько месяцев после пожара Москвы, 12 февраля 1813 г., в возрасте 55-ти лет, не пережив гибель почти всех зданий университета, его архивов, библиотеки, ценнейших музейных коллекций, научного оборудования и результатов всех его многолетних трудов, которые он не успел издать при жизни». – Воистину: разрушенный университет и сожжённая библиотека – весьма подходящие метафоры для характеристики того положения вещей, в котором пребывает вневременное здание русской культуры. Парадоксальная ситуация: книгоиздательское дело и в до- и особенно в после-революционной России было поставлено на весьма приличном уровне – звание самой читающей страны за СССР числилось вовсе не зря – но всё летело куда-то в прорву. И происходило так в силу установки: что-то нужно сохранять, а что-то НЕОБХОДИМО забывать. По ходу исчезало очень многое – ценное и весьма интересное – например, историко-авантюрный роман – Рафаил Зотов, Карнович, Салиас; или авторы и произведения, так или иначе служившие основой для произведений Пушкина… Казалось бы, то, что повлияло на главного поэта, наоборот должно всячески собираться и исследоваться – ан нет! – кто может похвастаться тем, что читал роман Александра Измайлова «Евгений, или Пагубные последствия дурного воспитания и сообщества» (1799-1801), поэму Семёна Боброва «Таврида, или Мой летний день в Таврическом Херсонесе», «Владимира возрожденного» и «Бахариану» Хераскова, богатырские сказки Лёвшина, Чулкова, Попова? А вот о Булгарине можно было узнать только в связи с Пушкиным: но не с его собственными произведениями ознакомиться, а прочесть лишь отзывы о нём – исключительно одной направленности, как, например, у того же библиофила Смирнова-Сокольского в «Рассказах о книгах»:

«Имя Фаддея Булгарина, редактора-издателя «Северной пчелы», автора многочисленных романов и еще более многочисленных доносов в Третье отделение, – постыдное имя в истории русской литературы».

«Завистливый к чужой литературной славе, Булгарин, накропав своего «Самозванца», был крайне обеспокоен растущим успехом вышедшего из печати исторического романа М. Н. Загоскина «Юрий Милославский» и слухами о поданном уже в цензуру «Борисе Годунове» Пушкина. Наглый, но трусливый Булгарин почувствовал, что между двумя такими явлениями в литературе его «Дмитрий Самозванец» будет раздавлен, как тля, и он решил «принять меры»» (Смирнов-Сокольский Ник., Рассказы о книгах. М.: изд-во «Книга», 1977, с. 256).

В общем и целом выборочно оставлялось то, что вписывалось в идеологию – из века 18-го: выборочный Новиков, выборочный Радищев, Крылов, Фонвизин, – а также различные безделки, не способные существенно повлиять на идеологическую ситуацию и на «канонические» представления о литературе. Литература религиозная, мистическая ни к одному, ни к другому не относилась – и потому должна была кануть в Лету.

В тех же «Рассказах о книгах» Смирнова-Сокольского есть очерк на интересующую нас тему – «Новиков и московские мартинисты». Это название уже всплывало в нашем исследовании – так называется книга М. Лонгинова, вышедшая в 1867 году и с тех пор больше не переиздававшаяся. Она оказалась в коллекции знаменитого библиофила и в придачу к ней – письмо автора к Николаю Тургеневу – известному масону, ставшему впоследствии главным героем «Повести о братьях Тургеневых» Анатолия Виноградова. В письме Лонгинов рассказывает о своей книге и просит Тургенева сообщить ему кое-какие биографические сведения – Смирнов-Сокольский полностью приводит текст письма, после чего даёт свой – весьма любопытный – комментарий:

«На первый взгляд в письме нет ничего особенного. Может показаться даже, что пишет весьма серьезный ученый, поставивший целью дать картину жизни прославленного своими делами и страданиями деятеля просвещения XVIII столетия. Не забудем, что о Новикове писал Белинский, как о «необыкновенном и, смею сказать, великом человеке». Не скупится на похвалы в своей книге и М. Н. Лонгинов. Однако в какую именно сторону они направлены? В приведённом здесь письме характер деятельности Новикова обрисовывается так, что его труды, видите ли, были: «филантропические, издательские, типографские, книгопродавческие, педагогические, ученые», а главное: «масонские, розенкрейцерские, тамплиерские, иллюминатские». В исследовании М. Н. Лонгинова эта мысль получает еще большее развитие. Новиков в книге Лонгинова – это мистик, масон, алхимик, теософ. Лонгинов предпринимает все возможное, чтобы сделать в своей книге понятными «перевороты и отношения в русском масонстве и розенкрейцерстве времен новиковских». Вот, оказывается, в чем главная задача «исследования» Лонгинова! Даже по содержанию письма видно, что он в своей книге не уделяет и строки Новикову – писателю, сатирику, врагу крепостного права, врагу Екатерины II. Не просветителем, а насадителем мистицизма в России рисует Лонгинов в своей книге Николая Ивановича Новикова. За мистицизм, видите ли, его и покарала императрица!» (сс. 101-102).

Но – как то следует из самого названия – исследование Лонгинова посвящено именно мартинизму! Поэтому весьма странными следует признать претензии к нему Смирнова-Сокольского – почему, мол, не уделяет должного внимания «антикрепостнической» и тем более «антимонархической» деятельности Новикова? Да хотя бы потому, что книга посвящена исследованию совершенно другого предмета! В целом же видим здесь мысли прямо противоположные тому, о чём мы писали в предыдущей части: делая из Новикова лишь «просветителя» социального толка и борца с монархическим режимом, произвольно – в силу идеологического фактора – сужается и фрагментируется оперативное пространство русской культуры. Да и то: издание Новиковым сатирических журналов в Петербурге приходится на то время, когда ему было 25-30 лет, после чего он полностью переключается на просвещение совсем иного рода – духовно-нравственное. Но… как говорит Смирнов-Сокольский: «Советским исследователям пришлось не мало потрудиться, чтобы правильно оценить деятельность Н. И. Новикова» (с. 103). – И статью свою «Новиков и московские мартинисты» подытоживает указанием на первоисточник этого «правильного» процесса: «Владимир Ильич Ленин в 1918 году, заботясь о монументальной пропаганде, предложил поставить памятники русским просветителям, писателям, ученым, революционерам. Из числа просветителей XVIII века им были названы Радищев и Новиков» (с. 109).

Обратим внимание на небольшую – сразу и не заметную – деталь. В первой приведённой нами цитате из Смирнова-Сокольского видим: «Ещё будучи студентом Страхов по поручению Новикова с «тщанием, точностью и тонкостью» перевёл на русский язык основной трактат по мартинизму «О Заблуждениях и Истине» (1785), напечатанный иждивением Типографической компании (масонской Новиковской типографии Ордена Креста и Розы)». – Возможно, что именно Новиков давал такое поручение Страхову, но книга-то Сен-Мартена – как о том свидетельствует её титульный лист – «иждивением Типографической Компании» в 1785 году вышла «в вольной Типографии И. Лопухина». О том же свидетельствует составленная по приказу Екатерины «Роспись книгам, печатанным в университетской типографии у поручика Новикова»: трактат «О Заблуждениях и Истине» значится в ней среди книг, напечатанных в типографии Лопухина, и отсутствует в основном – «новиковском» – списке.

Что это? Случайная ошибка? Небрежность? И это у знаменитого библиофила-буквоеда – обладателя богатейшей коллекции изданий XVIII века? Думается, что дело в другом – в идеологическом посыле. Если Новиков и Радищев нужны были исключительно в образе революционеров, но ни в коем случае мыслителей-идеалистов, то Лопухин – в силу своей нерасчленимой доминанты – не нужен был вообще. И он был изъят.

Поэтому ничего удивительного нет в том, что в биобиблиографическом словаре «Русские писатели» (М.: Просвещение, 1971)  – о Лопухине – ни строчки.

Оставить комментарий

avatar
  Подписаться  
Уведомление о