ВОЗДУШНЫЙ ЗАМОК МЕРЛИНА

 

Подземных духов окрыля,

он огорошил короля

грядущим крахом…

И тут же единым махом –

дабы поддержать во властителе бриттов веру

в свое могущество, и обреченную Гиневеру

заодно развлечь – развязал свой чудесный мешок,

и глубоко зондируя небесную сферу,

отколол фокусы,

от которых зрители впали в шок.

 

Он чересчур им показал…

И гости в пиршественный зал

вернулись, места

не различая. Белый призрак невесты

сквозь туман обещал уже море бедствий…

И от сгустка причины витком последствий

сотворился олень из воздуха – его гнали псы,

а за ними верхом, в незрячем соседстве

с онемевшим обществом,

неслась охотница небывалой красы.

 

Стремительнее виража

не видывали сторожа

земель Артура.

Чья б ни была сия креатура,

кою, в свою очередь, преследовал некто в латах –

оное вызвало бурю в королевских палатах.

И сейчас же от свадебного пирога

оторвались бойцы с быстротой пернатых –

защитить всадницу,

победить воина, оленю свернуть рога.

 

Лететь за чарами вдогон

взаправду мог бы только он,

могучий Мерлин:

он знал, что за лаз просверлен –

брешь, дающая течь из волшебного океана.

Но лихая наездница Ниниана,

сей каприз его вервия и жезла,

плод пучины, исчадие страсти, старая рана,

точно фата-моргана,

опять в свое марево уползла…

 

Тут с ним такое началось!

В желаньях пробудился лось…

Глаз ястребиный

прозрел, что нечего спорить с судьбиной,

даже ежели та грозит чернотой провала.

Не погаснет свет луноликого ее овала,

не иссякнут любовным зельем ее уста!

Так пускай бы она его в дерево вколдовала.

Наконец-то он понял,

как чаща, куда она скрылась, была густа.

 

Посланец в царствии людей,

великий маг и чародей,

творец короны

верховной, тайный жрец обороны

от нашествия ящеров, демонов, злобных тварей,

заклинатель стихийных сонмищ, в старинной сваре

укротитель мятежных отрядов, разбойных банд, –

по пути весь испробовав бестиарий,

прошмыгнул-таки зайцем

в зачарованный Броселианд.

 

То был величественный лес.

Но кто б на древо рысью влез,

заместо плёса,

горы, долины – зрел бы туман белёсый,

клубящийся в протяжение окоема,

в облака уходя; лишь лазурь одного проема

озаряла бессмертный клочок души.

И на миг отрезвившийся фокусник в два приема

снова сделался старцем,

осторожным в лесной глуши.

 

Но тут же бременем седин

отяготился паладин.

Свое величье

возненавидя, сходу принял обличье

безупречного юноши из не ведающих отказа,

кому сподручна любая шалость, прихоть, проказа.

И довольный собою, достиг вершины холма,

а увидев ее – предельной волны экстаза:

звездоока, как полночь,

была она, опасна как сулема.

 

И не сразима как металл…

Казалось, лес захохотал;

взвилась чащоба

волос ее меднокудрых: «Еще бы

ты Тристаном запел – лучше стань похожим на павиана…

Я тебя полюблю как волшебница Вивиана

своего учителя – мастера тех чудес,

пред которыми мышья возня профана –

вековая волшба

многоопытных друидесс».

 

Ответный вздох – сосновый стон…

Удушья тягостный бетон

рванулся яро

всей ревностью демиурга!.. Отара

белокаменных туч понеслась безумной лавиной,

как из чрева вулкана извержена, долей львиной

поднебесья… И тут угодила ее лихва

равновесия созидательной половиной

в исступленное сердце

ужаленного волхва.

 

Тогда войдя в свои века,

он мысленно, как их река

от чар лоснится,

налюбовался вволю… Десница,

очертив окружность в подоблачном ветробое,

поразила перстом отверстие голубое…

И оно гортанью жалобного певца

зазвучало – так бьется вибрациями убоя

в основанье твердыни

заложенная овца.

 

И без канатов, без ремней

движенье облачных камней –

за глыбой глыба –

нарастало со скоростью резкого ветра, ибо,

шепча заклинания, насвистывая мотивы,

вещий старец со страстью Озерной Дивы,

нагнетающей пенную бурю клинком меча,

валуны воздушные перекатывал. И ретивы,

и послушны веленью,

они за ним мчались как епанча.

 

Взмах архитектора, и вот

вверху определился свод.

Мосты, аркады

взошли над смогом слоистой блокады.

Утвердились контрфорсы, зловеще роняя тени,

башни ринулись ввысь, в кучевой искупавшись пене.

И искусно воздушною кипенью проскользя,

в этот призрачный замок из почвы вползли ступени,

возвышая себя

над окрестностью донельзя.

 

Тряхнул завесою небес

волшебник, и зажегся лес

игрой берилла.

Над ним громада дворца парила,

подпирая лазурь, – аквамариновая в итоге…

И зазывно горели пленительные чертоги

позлащенными крышами – каждая что Грааль

опрокинутый, что винтовой дороги

на верхи Монсальвата

заклинившая спираль…

 

То были странные лучи…

Потом вручил он ей ключи

и подал руку.

Но она вперед подтолкнула его, и стуку

его посоха повинуясь, последовала до входа.

Его сила перетекала в нее с угрозой перерасхода.

И глуша под ногами тревожные крики птиц,

у загадочной сиды такая бурлила в крови свобода,

что, казалось, весь мир

перед ней распластался ниц…

 

Переступил через порог

великий Мерлин. Он продрог.

И ученица

вдруг накидку свою набросила на него. Клониться

стал учитель ко сну, подыскивая место привала.

Но и часто зевая, и кутаясь в покрывало,

вопрошал ее робко очами: довольна, мол?..

А когда чаровница его в межбровье поцеловала,

он, вконец обессилев,

на каменный рухнул пол.

 

Он, коченея, встать не мог.

Он слышал лязгнувший замок…

Качнулся замок

словно лебедь, выглядывающий самок,

на волне пространств увлекаемый черной – влево,

и уже омытый мощной струей напева…

Этот голос окреп и, как древо, миры потряс,

закружил их листвой… Распоясанная Нинева

над плодами времен

начинала победный пляс!

 

…День угасал, и дотемна

холмы одели рамена

в зари багрянец.

И на лоне его чародейский танец

в завихреньях неистовых пояса адской дщери

загорался и гас, точно факел в сырой пещере…

И жестокие знаки рунического письма

выводили стати ее. Зверь близился, зубы щеря.

Трут опасно чадил.

И кругом наступала тьма.

 

Лета ли минули, века,

когда он сено тюфяка,

привстав, нащупал?..

Там в углу то ли факел дымил, то ли жупел…

Висли тени, гулял по стене лиловый оттенок.

Мозг пылал, отряхая пепел былых оценок;

лишь единственной мысли петляющая тропа

не сдавалась, уже обживая души застенок,

алча смерти

от лунного диска или серпа.

 

Зовущее, как сто трясин

в себя вобравший апельсин,

ночное солнце

не вмещалось в узенькое оконце.

Но его владычество в теле своем разбитом

узник чувствовал, еле бредя по холодным плитам

под зловеще терзающий слух немоты трезвон.

И уже почти различая просвет вдали там,

он проклятую

высадил дверь и рванулся вон!

 

Его овеяло всего

не обещавшим ничего

песком разлада –

там вины бесконечная анфилада

открывалась, меняя виды и положенья,

как и сколько хватало силы воображенья…

И над бедным кудесником, тщательно ворожа,

чья-то мглистая длань измывалась и, весь броженье,

он, как соль, растворялся

за гранями миража.

 

Последний воздуха глоток…

Круг сжался. И забил поток

из бездны Аннун!

И увидел разверзшийся океан он,

леденея от страха сорваться в пучину Рока…

И схватившись за сердца кремень, во мгновенье ока

высек искру из камня… крушащихся стен дворца!

И взлетела она, несказуемо одинока.

И расщелина неба мелькнула

в луче Творца…

 

Ирина Корсунскаяосень 2004

на заставке:

Эдвард Бёрн-Джонс. “Зачарованный Мерлин”

    Оставить комментарий

    avatar
      Подписаться  
    Уведомление о